?

Log in

No account? Create an account

Блог Владимира Якименко


О ЛЮБВИ
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

 

Я буду метаться по табору улицы темной

За веткой черемухи в черной рессорной карете,

За капором снега, за вечным за мельничным шумом…

 

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью – нет, с муравьиной кислинкой,

От них на губах остается янтарная сухость.

 

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,

За то, что я знаю о яблочной розовой коже…

 

Осип Мандельштам

 

 

И все-таки надо поговорить о любви. Потому что любовь и смерть – две вещи, все еще остающиеся в нашем эксклюзивном пользовании. Правда, если смерть может быть ускорена внешними причинами социального и политического порядка, то любовь вовсе не подвержена влиянию социальной жизни – она индивидуальна и независима от государства.

Индивидуальна – да, однако, почему-то общественное мнение сильно вмешивается в этот интимный процесс. Вот, например, легкий треп во время обеда двух моих бывших сослуживиц. Обе – не замужем. „Слышь, те какие мужики нравятся: умные или богатые?“- „Я воще-то думаю, что если он умный, так он и богатый.“- „Ну не скажи. Тут вот с одним познакомилась… Он мне и стихи читал, и чего-то там про то, как мы похожи, лопотал, а потом выяснилось, что он разведен, платит алименты и живет в съемной квартире. Представляешь, какой!..“ – „Не, ну это, конечно, не вариант. Я буду искать богатого, с квартирой, бабками, ну, конечно, хорошо бы, чтоб еще был и сам ничего“.

Про любовь тут не было ни слова. Хотя, когда кто-нибудь из них найдет свой идеал, они будут трещать за обедом, как они влюблены, а еще через некоторое время, что этот гад их не любит и она его на дух не выносит.

Да, это общественное мнение – нельзя в его глазах выйти замуж за неудачника или жениться на клуше. Ведь жена тоже должна соответствовать общественному стереотипу. Вспомнить хоть фотки в разных желтых журналах, где какой-нибудь известный и денежный дедуля стоит с высоченной куклой в критической мини-юбке, с критическим декольте и с равнодушными, я бы даже сказал фарфоровыми, глазами на розовом лице. Идея – в массы и вот теперь уже считается, что появиться в компании без такой… девушки – уронить себя в глазах друзей.

Но это все как-то не про любовь. Когда я был подростком, я мечтал, чтобы у меня, да и у всех людей не было никакой половой функции, чтобы мы могли выражать свои чувства платонически. Чтобы люди наслаждались женской красотой, как наслаждаются красотой природы, красотой цветка, произведения искусства. Чтобы общение было только духовным. Потому что пол унижает человека, превращает его хотя бы на короткие мгновения в скотину, в животное. А главное, физическая любовь – так мне казалось в юности – унижает возлюбленную. Любовь превращается в нечто грубое, прозаичное, черно-белое.

Поэтому я отрицал любовь вообще. Я сообщал на каждом углу, что любить я не в состоянии, это не для меня. И общение с женской половиной общества свелось у меня к интрижкам, флирту и так далее. Сказать, что я был счастлив – нет. Я не был счастлив, более того, это мое решение жить без любви привело меня к настоящей жизненной драме, последствия которой я, а главное - мои близкие - расхлебывают до сих пор.

И только тогда я понял, что любовь – это нечто большее, чем просто общение, любование цветком и его пестование. Да, любовь – это человеческое чувство. В том качестве, в котором оно присуще людям, оно не присуще более ни одному живому существу. Ни лебедям, погибающим без своей пары, ни дельфинам, выталкивающим свою дельфиниху на поверхность, чтобы она глотнула воздуха, ни пингвинам, отправляющимся за сотни километов, чтобы принести питание самкам, высиживающим яйца. 

Потому что для человека любовь – это не только средство найти идеального партнера, произвести потомство и выжить, но и часть смысла жизни. Человек, который не знает любви, обречен на личностную гибель. И к сожалению, а может – к счастью, физическая любовь – неотъемлемая часть духовной любви и требует такого же серьезного отношения.

Психологи вообще делят любовь на несколько разных типов, в каждом из которых главенствует какое-то приоритетное качество: в одной преобладает альтруизм, в другой – забота и покровительство, в третьей – оценка возлюбленого с точки зрения его соответствия внутреннему идеалу и постоянное стремление жить с ним „в ногу“. Заметьте, что каждый из этих оттенков любви демонстрирует крайнюю заинтересованность в партнере, в его душевном и физическом благополучии. Нет, это не оговорка. Вы скажете: любовь всегда направлена на счастье возлюбленного. Но слишком часто за любовь принимается что-то другое.

 Вот мне никогда, например, не было понятно высказывание: лодка любви разбилась о быт. Хотелось бы сразу уточнить: любви к кому? К себе что ли? Если они любили друг друга, то как могла их любовь исчезнуть из-за быта? Они что ли так остервенело вырывали друг у друга швабру, что насмерть разругались, так и не уступив другому почетную обязанность мытья пола?

Кстати, очень часто пары расстаются в первые месяцы совместной жизни по странной, но понятной причине. Когда проходит это наркотическое опьянение счастьем любви, оказывается, что не только в твоем доме, но и в твоей голове, душе, мыслях живет кто-то еще. Как пережить появление в своей душе соперника себе самому? На это требуется мужество. На это требуется время и тяжелая внутреняя работа, когда ты приучаешь себя к мысли, что теперь тобой управляют не только твои собственные решения. И мучают не только твои собственные проблемы. Это выдерживает не каждый.

Потому что хорошо, если наши избранники работают над тем же. Но ведь бывает, что наши любимые слишком порабощают нас, что мы не можем ограничить их власть над нашей душой. А решения, которые они требуют от нас в корне расходятся с нашими принципами. И тогда, как бы хорош внешне ни был наш возлюбленный, с ним надо прощаться… Все эти мужья-подкаблучники, жены-мученицы – несчастные люди, которых сломали их возлюбленные.

Есть еще одна вещь, о которой я часто думаю. Ведь женщины совершенно по-другому оценивают нас и любят. Несмотря на всю эмансипацию и равные права, любовь, мне кажется, для них главное в жизни. И они могут многим, практически всем, пожертвовать ради своего возлюбленного.

С мужчинами дело обстоит несколько иначе. Испокон веков мужчины воспевали женскую красоту, изящество, но даже, казалось бы, в самый пик расцвета куртуазной лирики – поэты-рыцари ждали от своих прекрасных дам только одного – „сладостной награды“, даже, если даме для этого придется нарушить брачный обет. Даже в сказке „Принцесса на горошине“ принц искал не возлюбленную, а „настоящую принцессу“, которая почувствует горох под периной…

Я пытался разобраться, что же женщина для нас? Да, она должна быть красивой (понятия о красоте, кстати, у всех разные), она не должна быть пустышкой (с пустышками через пять минут хочется повеситься от скуки), но и не слишком себе на уме (будет только командовать и учить, как жить). Должна быть хозяйственной (терпеть не могу женщин, которые, заводя глаза, говорят: я даже не знаю, где у нас в доме тряпка), но не до абсурда (одна моя хозяйственная знакомая заставляла всех перепрыгивать через коврик у порога, чтобы мы его не измазали). Она должна быть мамой, и сестрой, и дочерью, и возлюбленной…

И главное – мы с ней должны говорить на одном языке. Ведь у каждого из нас есть человек, который говорит на нашем языке. И его можно найти.

   



ЖИТЬ ОБЫКНОВЕННО
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

„Ах, какое большое несчастье надвигается на меня! Вот я иду по улице, и еще моя жизнь нормальна, еще я – такой, как был вчера, и на прошлой неделе, и долгое время, такое долгое время, что я уже позабыл, когда оно началось.

Я слишком привык к благополучию.

Теперь я буду наказан за то, что жил…“

 

 Юрий Олеша „Книга прощания“

 

 

Вы назовете меня параноиком, но с некоторых пор я боюсь жить. Вернее, нет. Я не боюсь, но мне все время кажется, что утекшие дни, недели, месяцы без каких-либо ужасных событий приближают час этих событий. Я не знаю, что может случиться: прорвет трубу отопления или заболеет кто-то из родных, а может, - я сам… Я приучаю себя не придумывать страшных сценариев. Я стараюсь наслаждаться каждым мгновением благополучия…

Ну, в общем, я слегка, конечно, перегнул. Наверное, Олеша со своим острым восприятием действительности меня заморочил. А хотел сказать вот о чем: даже в самой тяжелой и однообразной жизни есть смысл. И есть красота, и есть творчество. Главное, чтобы было желание все это в ней разглядеть.

Когда-то, на заре перестройки, когда все в нашей стране пошло прахом, я лишился возможности зарабатывать на жизнь собственной профессией. Тогда я преподавал русскую литературу на факультете журналистики МГУ и в общем  продолжал преподавать, но зарплата моя превратилась в карманную мелочь, хотя и называлась миллионами, да и купить на эти миллионы можно было только уксус – единственный продукт, свободно стоявший на полках магазинов. И тогда я начал заниматься бизнесом. Ну таким - перестроечным бизнесом. Мы что-то закупали в Индии, кажется, хлопковые футболки, и здесь продавали. Вернее не продавали, а меняли на полезные товары. Иногда на гречку, сахар, муку, иногда на свиные туши, - бартер, короче. Нам и зарплату частично платили продуктами. Так что это была хорошо оплачиваемая работа. Правда, иногда приходилось сторожить склад где-то в Мытищах, пару раз на нас наезжали „братки“ и, уложив всех на пол с руками за головой, выясняли отношения с нашей „крышей“, несколько раз возил на метро в своем портфеле деньги в банк, один раз забыл этот портфель в вагоне, в уголочке, и решил, что пришла мне уже крышка, когда какой-то интеллигентный старичок позвонил мне домой и шепотом сообщил, что „портфельчик со всем содержимым готов привезти куда потребуется“ и даже денег за это не взял…

В общем, от жизни такой у меня пропало всякое желание искать в каждом дне что-то хорошее, пропало желание писать, а заодно пропало ощущение, что я живу.

И вот как-то, придя с работы, я снял с полки первую попавшуюся книжку. Это оказался Платонов (есть такой хороший русский писатель), открыл наугад и прочитал первую попавшуюся строчку. Там было сказано: „чтобы сберечь счастье, надо жить обыкновенно“. Это оказался рассказ „Такыр“ - о бедной персиянке-рабыне. Маленькая рабыня не была счастлива, но единственной альтернативой для нее была смерть. Поэтому она твердо знала, что для того чтобы сберечь имеющееся, надо жить обыкновенно.

И хотя я не был в столь критичном положении, как рабыня-персиянка, но вдруг меня пронзила мысль, насколько я не ценил своей прошлой жизни. Насколько я привык к ее благополучию и она казалась мне даже скучной. Меня расстраивали разные смешные на мой нынешний взгляд вещи, например, что я написал неудачный роман. Господи, я мог сидеть и писать роман! Я мог с утра ехать в универ, читать лекции, работать в библиотеке, а потом еще приезжать домой и писать роман! Меня потрясло, насколько та моя „обыкновенная“ жизнь была необыкновенной, счастливой, фантастической. И как это здорово – жить обыкновенно!

Для каждого человека „обыкновенное“ – это его собственное нормальное бытие. Тем более, что в этом нормальном всегда есть аномальное хорошее: свадьбы, рождение детей и внуков, - ну, и не так глобально, - покупка машины или просто чайного сервиза, первый класс у ребенка, выздоровевшая от какой-нибудь болезни собака, да даже просто – удавшийся отпуск.   

Я понял, что в ощущении жизни должно быть что-то такое... Я не знаю, как это назвать. Радость, что ли? А может быть, - кураж. Помните, как в фильме „Вечер в Гаграх“. Выйти в гулкое место и гаркнуть со всей силы так, чтобы эхо раскатилось и вернуло тебе твой куражливый крик силой и сознанием, что ты все можешь. Кураж – это выход творческой, артистической энергии. Ведь артист – это не только тот, кто выступает на сцене. Артист живет в каждом – надо дать ему свободу. Позволить ему творить. Ученые уже лет двадцать, как доказали, что человекоподобное нечто стало человеком разумным, как только он стал творить, созидать что-то не для еды и защиты, а просто так. Для куража. 

Вот ведь и любовь мы творим ни для чего. Никто еще никогда не смог ответить на вопрос: за что он любит своего возлюбленного. И никто не может сказать: для чего его любовь?

Обескураженный сидел я у своих книжных полок и думал, что когда-то наверняка моя жизнь нынешняя тоже покажется мне благополучной, интересной, а я вот проживаю ее и не понимаю этого. Я вспомнил, вдруг, свою бабушку. Она болела, у нее был рак и вот перед самой смертью, – она умерла буквально через неделю, - пересиливая боли, она встала, отправилась на кухню и замесила тесто для своих знаменитых пирожков. Потом позвонила всем нам и пригласила приехать вечером. Мы примчались. Они с дедом накрыли роскошный стол, пирожки, благоухая, занимали свое почетное место со главе. Бабушка, нарядившись, встречала нас и рассаживала, совсем как всегда, совсем, как до болезни. Когда мы уже сидели за столом, она обвела нас насмешливо глазами (лица, вероятно, у нас были похоронные) и сказала: „Не люблю жить скучно“.

И, конечно, та „обыкновенная“ жизнь, о которой я говорю, не имеет ничего общего с неудовлетворенностью своей жизнью, желанием что-то в ней изменить. Надо менять, надо стремиться к большему. Но обыкновенная жизнь - зерно основы – непреходящие, не исчезающие из рода в род  возможности человека к самосозиданию, к восстановлению после жизненных драм и трагедий, после тяжелой работы или болезни – архетип порядка, заложенный в нас отцами.

Поэтому я, когда жизнь заставляет меня жить скучно, стараюсь вырулить на свое „обыкновенное“, то есть: прихожу в свой дом, согретый теплом моих родных, беру с полки первую попавшуюся книгу и открываю ее наугад… А потом сажусь за стол и работаю. Это моя обыкновенная жизнь.

А какая у вас?



НЕ О ЛЮБВИ
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

Возможна ли женщине мертвой хвала?

Она в отчужденье и силе,

Ее чужелюбая власть привела

К насильственной жаркой могиле.

 

Осип Мандельштам

 

Сев писать эту статью, я хотел поставить совсем другой эпиграф. Из Пастернака: „Красавица моя, вся стать, Вся суть твоя мне по сердцу, Вся рвется музыкою стать, И вся на рифму просится.“ Но, уже написав, я увидел, что Пастернак безнадежно устарел в своем поэтическом отношении к женщине. В мужской компании не принято говорить о женщинах так. В мужской компании всех радуют народные афоризмы типа: „С умной женщиной можно говорить обо всем, а с красивой, этим всем приятно заниматься“. Этот прекрасный образец мужской шутки „о бабах“ я обнаружил на каком-то поисковике в разделе „Афоризм дня“. И сразу подумал, что мужики все еще тешат себя надеждой, что они могут выбирать и еще шутить по этому поводу. А потом подумал, что пошлость заполонила наши умы дальше некуда. А еще позже подумал, что, если бы мне сейчас пришлось искать свою любовь, я просто не знал бы, где…

Просто мороз по коже, когда видишь обнимающуюся парочку где-нибудь на эскалаторе метро, причем активную позицию обычно занимает девушка.  Она жадно лобызает своего возлюбленного, обжимает и мнет его, как будто проверяет на прочность. А если кто-нибудь ненарочно заденет их, она обложит обидчика трехэтажной речевой конструкцией, которой позавидовал бы любой зэк.

Я хотел поговорить сегодня о любви, а сбиваюсь совсем на другое – на лагерную составляющую нашего общежития. Потому что вдруг понял, что лагерная лексика, лагерная психология и мораль проникли во все сферы нашей жизни – и в любовь тоже. Вот стою я в очереди в кассу консерватории и передо мной прекрасная девушка – тонкие черты, нежные глаза, возвышенное выражение лица... Я уже начинаю с тоской думать: вот, еще одна несбывшаяся мечта, и куда они потом исчезают, эти прекрасные, нежные, всепонимающие, несущие в себе красоту и истину?.. Как красавица моя подходит к окошечку и на просьбу божьего одуванчика–кассирши поискать деньги помельче, вдруг базарным голосом рявкает ей: „Женщина! Ну, нет у меня помельче, не-ет, ……!“. На „нет“ и суда нет.

Теперь уже, к сожалению, малоизвестный писатель Шаламов, сидевший в лагере на Колыме, в отличие от хорошоизвестного писателя Солженицина, проведшего свой лагерный срок в „шарашке“ (все знают, что это такое, правда?), писал в своих „Колымских рассказах“: „Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями“. Это происходит с нормальными людьми в лагере под воздействием „блатняков“. Не потому, что все слабаки, а потому, что основным аргументом в любом споре в лагере является „зуботычина“, правда на стороне сильного и безпринципного, а значит – блатняка. Что здесь делать обычному человеку? Он вынужден принять правила игры, соглашаться, поддакивать. „Он спешит украсить свою речь блатными словечками - без этих блатных словечек не остался ни один человек мужского или женского пола, заключенный или вольный, побывавший на Колыме.
Слова эти - отрава, яд, влезающий в душу человека, и именно с овладения блатным диалектом и начинается сближение фраера с блатным миром.

Не правда ли, как сблизился наш „фраерский“ мир с блатным? Хотя не все в этом мире решают свои проблемы „зуботычинами“, блатняки пока еще не правят балом здесь. Почему же мы пускаем в себя этот „яд“, „отраву“? Возможно, скажет кто-то, потому, что наш мир не структурирован, в нем все перемешано, блатняки живут среди нас, распространяя отраву. Однако, это смешно – мы учимся вести себя по-лагерному не от блатняков, а друг от друга. Юноши – от родителей и приятелей, девушки от подруг и друзей, взрослые... От кого учатся взрослые?

В моем подростковом возрасте мир делился на две части: один – мир дома, семьи, разговоров о литературе, нормальных ценностей, общечеловеческой морали. Мне там было тепло и уютно, и когда я туда возвращался из второго мира, мне хотелось принять душ. Потому что второй мир – это был дворовый полублатной мир. Там правила сила, там были паханы и шестерки, там я научился выживать, как выживал Шаламов на Колыме. И как Шаламов, вернувшись из заключения, я мог сказать, вырвавшись однажды из этого мира: „Возвращаясь на волю, он видит, что он не только не вырос за время лагеря, но что интересы его сузились, стали бедными и грубыми.
Моральные барьеры отодвинулись куда-то в сторону.
Оказывается, можно делать подлости и все же жить.
Можно лгать - и жить.
Можно обещать - и не исполнять обещаний и все-таки жить.
Можно пропить деньги товарища.
Можно выпрашивать милостыню и жить! Попрошайничать и жить!
Оказывается, человек, совершивший подлость, не умирает.“

Мне пришлось очень сильно себя ломать, чтобы вытравить этот дух, но до сих пор, когда меня прижимает жизнь и я на автомате цежу сквозь зубы ругательства, меня передергивает, как будто это не я выругался, а наш дворовый Баран или какой-нибудь Веня Сопливый.

А когда я слышу, как молодая девушка, еще минуту назад задумчиво скользящая глазами по консерваторской афише, а потом с этими же, но белыми от невыразимой злобы глазами, посылает вдаль старушку-кассиршу, мне не хочется жить.

Взрослые учатся так вести себя от себя самих.

И мне не хочется писать о любви. Какая может быть любовь в лагере?

Да и девушки прекрасные все куда-то исчезают…  



"Человек мистический"
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поется.

Осип Мандельштам

Я не буду здесь говорить об экстрасенсах, странных совпадениях, духах умерших, народных приметах, и даже о материальности слова не буду.

Я хотел бы поговорить сегодня о мистике в целом. Время, когда над людскими сообществами властвует мистическое начало, обычно совпадает с периодами крушения каких-то очень больших надежд, с периодами коллективного разочарования. История духовной жизни человечества напоминает качели: надежды на всепобеждающую силу разума, организацию всех сфер человеческого существования на рациональной основе сменяются разочарованиями, увлечениями природными, стихийными силами, «человеческим, слишком человеческим», основой которого всегда выступает мистика – мистика пола, мистика духа, национальная мифология, культурно-историческое детство нации, образы и представления которого пронизывают жизнь каждого народа. Качели до сих пор ни разу не останавливались на золотой середине.

И сегодня у нас мистика – мистические ритуалы, мистические совпадения, мистика жизни — является одной из самых популярных, самых сокровенных тем.

«Когда ребенок был ребенком, вся его жизнь была вдохновенной игрой»,— помните эти слова из дневника ангела в фильме Вима Вендерса «Небо над Берлином»? Когда мой сын был маленьким, я приходил в его комнату, мы садились на ковер, и вокруг возникал фантастический мир: тени невидимых крошечных жильцов сквозили за стрельчатыми окнами картонного замка на картонной скале, спасшиеся после кораблекрушения маленькие человечки достигали границы ковра на лодке, выбирались на берег, разводили огонь в маленькой пещере из поставленной горбом книги, и ни ветер, ни буря не могли разрушить теплый уют их убежища. И ни ветер, ни житейские бури не могли достичь нашего с сыном убежища, мир становился маленьким, защищенным и гармоничным… Хотя, собственно, кто меня, кроме меня самого, может защитить в этом мире? И кто, кроме меня, может защитить мир моего ребенка? Я вставал, надевал костюм и галстук и отправлялся на работу, хотя больше всего на свете в тот момент мне хотелось остаться и узнать, спаслись ли моряки с необитаемого острова…

Формирование сознания у сына, я считаю, началось в один Новый год, когда ему только-только исполнилось 5 лет. У нас с друзьями, у которых тоже были дети, заведена была игра: сначала их отец переодевался в Деда Мороза и приходил к нам с подарками, потом я делал то же самое и приходил к ним. И вот наш Дед Мороз, как положено, стучит посохом в дверь, входит в квартиру, шумно поздравляет всех, просит сына рассказать стишок, спеть песенку. Тот все это старательно выполняет, получает подарок, мы все вместе фотографируемся, Дед Мороз уходит. Звонит телефон, это бабушка, она просит внука рассказать про Деда Мороза, и он рассказывает все, как было, за одним исключением. Видя, что ни я, ни мама не слушаем его разговора, он прикрывает ладошкой трубку и говорит: «Ты знаешь, бабушка, только маме с папой не говори. Этот Дед Мороз на самом деле дядя Олег».

Да, скажете вы, он его просто узнал. Разумеется! Но два года перед этим не узнавал. Он стопроцентно верил, что это настоящий Дед Мороз, прилетел в санях, а потом еще долго искал на двускатной крыше нашего дома следы полозьев и оленьих копыт.

А вот еще один рассказ про Деда Мороза. Один мой знакомый – взрослый, прочно стоящий обеими ногами на земле солидный человек,— каждый год приглашает домой Деда Мороза из одной фирмы и требует, чтобы обязательно был один и тот же артист. Дело не в том, что ему нравится работа этого артиста. Просто он уверен, что именно этот Дед Мороз приносит ему удачу. Всей семьей, включая его самого, жену и троих детей, они берутся руками за посох Деда Мороза и ходят с ним вокруг елки несколько кругов. Я не знаю, как его дети, но знакомый стопроцентно верит, что этот артист, переодетый в Деда Мороза, с ватной бородой и палкой, обмотанной мишурой, мистически помогает им в жизни.

Что же это такое? Сознание взрослого человека менее сформировано, чем сознание пятилетнего ребенка? Едва ли. Здесь дело в чем-то другом.

Я вот подумал: а если фортуна изменит моему знакомому, к кому он будет апеллировать? К ряженому Деду Морозу, который не справился со своей задачей? Или к агентству, откуда он его выписывал? Для него, так же как и для меня, это звучит глупо. Но что он будет делать? Возможно, он разочаруется в жизни, в реальности, которая оказалась такой злой к нему. Возможно, он начнет пить, курить травку, а может даже, возьмет и бросит семью… Или пойдет в церковь и будет ставить свечки и истово просить наладить его жизнь.

Все это возможно, потому что так делают все, чье сознание не уравновешивает долю бессознательного, мистического, детского. Для таких людей реальность – страшная непостижимая стихия, которой управляют мистические силы, и их надо задобрить каким-нибудь ритуалом, жертвоприношением… Но ответ как в анекдоте: ангелы просят Господа за праведника, погибающего в нищете, чтобы он дал ему средства к существованию. А Господь отвечает: дам ему, что просите, но пусть он хоть билет лотерейный купит.

Можно поступить и совсем по-иному. Просто отвернуться от реальности, погрузиться во что-то, что полностью покроет те небольшие крохи сознательного, которые теплятся в голове. Наиболее передовые вспоминают об искусстве, вернее, о том, что считается им. Поэтому в тяжелые, кризисные периоды (это может быть перестройка, мировой финансовый кризис или просто развод) так возрастает пристрастие людей к фэнтези, фантастике, слащавым любовным романам или далеким от правды детективам. Да, они позволяют забыть хотя бы на полчаса дороги с работы домой непереносимо тяжкую реальность. Но проблему не снимают. Могло бы помочь настоящее искусство — прочищающие мозги слезы катарсиса еще никто не отменял. Но чтобы воспользоваться этим средством, нужно быть хотя бы немного подготовленным. Хотя бы просто хотеть разобраться в себе, а это не так легко и довольно болезненно.

В одном из апокрифических Евангелий Иисус говорит: «Блажен тот, кто ведает, что творит. Но проклят и грешник тот, кто не ведает, что творит». Иными словами, человек должен жить осознанно, понимая, что он делает и какими будут последствия. Осознанно относиться к себе и окружающим. Не отворачиваться от жизни, а жить на самом деле, творчески пользуясь возможностями своего бессознательного, которое есть источник вдохновения, неожиданного счастья и мистического восприятия мира (я имею в виду не посох Деда Мороза и не то, что твою голову мистически миновал кирпич, а ощущение, что все связано со всем, все превращается и изменяется в бесконечной спирали жизни, и нет этому конца, потому что не мы это вечное превращение начали и не нами оно закончится).

Каждый из нас хоть раз в жизни пасовал. Тогда хотелось сломать копья и бросить все это к черту. Однако нельзя сходить с золотой середины баланса между сознательным и бессознательным. Шаг в сторону и наше чудесное мистическое «я» разворачивает плечи и тянет нас назад. Как писал последователь Юнга Эрих Нойманн: «Обратно в чрево Ужасной Матери», во власть бессознательного, власть инстинктов. Поэтому так важно в периоды внутреннего хаоса и паники, сказать себе: «Я справлюсь, кто, кроме меня самого, может защитить меня от бури и урагана».

Потому что из бессознательного мы вышли и туда же вернемся. Прах к праху… Зачем же обращаться в прах еще при жизни?


"Возможно, всюду Бог"
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

«Но я открою тебе страшную тайну. Ты меня слушаешь? Все они, все до одного – это Толстая Тетя, о которой говорил Симор. И твой профессор Таппер тоже, брат. И вся его чертова куча родственников. На всем белом свете нет ни одного человека, который не был бы Симоровой Толстой Тетей. (…) И разве ты не знаешь – слушай же, слушай,— не знаешь, кто эта Толстая Тетя на самом деле? Эх, брат. Эх, брат. Это же сам Христос. Сам Христос, дружище».

Дж. Д. Сэлинджер «Зуи»

Каждый день в восемь утра, когда я, стиснутый ревущей толпой, втискиваюсь в вагон метро, меня буквально раздирает двойственное чувство. C левой стороны меня убивает локоть ближайшей соседки, вставленный как раз между пятым и шестым ребром, а справа — запах колбасы с луком и несвежего белья, кроме того, режет слух визг уже немолодой полной женщины, которая, не успев добежать до сиденья, зацепилась за что-то ногой, рухнула на четвереньки и теперь стоит так и визжит, потому что остальные граждане продолжают свое движение по вагону, по ее рукам и сумке, а если бы могли, то и по голове… В этот момент всеми движет ненависть друг к другу. Ненависть и соперничество за свое место под солнцем, даже если оно превратилось в простое продавленное сиденье вагона.

И мною тоже движет ненависть, поэтому я сердито сбрасываю локоть соседки и сразу получаю: «Мужчина, не толкайтесь! Не один тут!» Поворачиваюсь спиной к луку, колбасе и несвежему белью и оказываюсь прямо перед барахтающейся у меня под ногами женщиной на четвереньках. Все еще причитая, она пытается выдернуть из-под ног граждан и гражданок большую кожаную сумку, из которой высыпались какие-то мелкие предметы: пудреница, гигиеническая помада, связка ключей… Она стоит уже на коленях перед всей этой толпой народа, шмыгает носом, я вижу ее плохо прокрашенную седеющую макушку… И все, поехало… Меня захлестывает жалость. Я вдруг представляю, как она собирается утром на работу, выбирает в шкафу и гладит кофточку, подкрашивает ресницы у зеркала, припудривает подбородок и нос и сокрушенно думает, что все равно выглядит уже не так… Она выходит из дома и потом всю дорогу бежит: бежит за автобусом, бежит по эскалатору, бежит, чтобы сесть в вагоне метро…

Я протягиваю ей руку, она поднимает на меня заплаканные глаза, и в первый момент я вижу в них только невыносимое страдание… Ей неудобно, ей стыдно за себя, но почему-то стыдно и мне тоже. Я поднимаю ее и торопливо протискиваюсь к выходу из вагона, на волю… Я стою на перроне, не смея поднять глаза на прохожих, потому что жалость к каждому их них раздирает меня, но вместе с жалостью меня раздирает чувство вины: разве я не такой же, как все? Разве я имею право кого-то жалеть? Разве я хотел бы, чтобы кто-то вот так же пожалел меня?

Одна моя родственница, добрейшей души женщина, увидев осенью на улице человека в сандалиях и без носков, решила, что он бомж. Она села куда-то на приступочку, сняла с себя лишнюю пару носков (носила их всегда две пары, потому что давно мучается ревматизмом) и понесла тому человеку. Когда она предложила их ему, он шарахнулся в сторону, покрутил у виска и быстро ретировался, решив, вероятно, что помощь нужна ей, а не ему. Она успела только крикнуть ему вслед, что напрасно он брезгует – носки чистые.

В правилах человеческого общежития общим местом считается пункт под условным номером 1657.56: «Не показывай человеку, что жалеешь его – он может обидеться». Негласным же правилом уже давно стало, что и вообще жалеть другого не надо — он же тебя не жалеет. И тогда мы выпускаем на волю страшную собаку – ярость, агрессию, гнев, – готовую разодрать всех вокруг по ничтожному поводу. Один мой знакомый страдает артрозом коленей и очень медленно, с трудом ходит. В метро, на улице он постоянно слышит за спиной: «Ну, давай, тащи копыта!», «Ты бы еще здесь лег!», «Побыстрее нельзя?!». Однажды его спутница попыталась вступиться и, оглянувшись, сказала, что у ее приятеля больные ноги. На что получила: «На такси надо ездить!» Кто это сказал? Возможно, та самая женщина, которая стояла передо мной на четвереньках.

А потом мы все встречаемся в церкви. На Пасху или Рождество. Все мы стоим, нагруженные куличами и крашеными яйцами, окропленные святой водой, вдыхая ароматный дым из кадила. И почти никто не задумывается, что, придя за телом и кровью Христовыми, мы тысячекратно предали и распяли его, постеснявшись пожалеть ближнего, не захотев пожалеть его, не пожелав влезть в его шкуру.

У режиссера Дамиано Дамиани есть знаменитый римейк старого итальянского фильма L'inchiesta, что значит «Расследование», о том, как римский следователь приехал в Иерусалим расследовать таинственное исчезновение тела Иисуса после распятия. В своих поисках он доходит до понятия основных положений христианства, но полный поворот в своем мировоззрении он ощущает, когда, придя в одно из поселений последователей Христа, неожиданно был принят за него самого. За Мессию. Ученики Христа еще помнили, что в каждом человеке – Бог.

В современном мире, зашедшем в своей злобе и агрессии слишком далеко, видеть в каждом Бога — трудно. Мы все – «добрые люди» — ломаем носы, хребты и жизни своим ближним для достижения земных благ. Как нам разжалобить себя до такой степени, чтобы перестать этим заниматься? Александр Мень считал: «Мы переживаем только начало христианства», поэтому путь долог.

Но начинать когда-то надо. Это как тренинг: надо сначала на минуту в день, потом на две, потом – больше становиться «идиотами» Достоевского, надо предлагать носки тем, кто ходит без них осенью, надо влезать в шкуру женщины на четвереньках и моего приятеля с артрозом. Надо жалеть. Это не унизительно. Потому что, как только мы начнем жалеть ближнего, мы перестанем делать то, что превращает нас в жалкие создания. Мы больше не будем стоять на четвереньках!


"На луну!"
писатель, владимир, якименко
vyakimenko
 «…Настанет день, Джонатан Ливингстон, когда ты поймешь, что безответственность не может тебя прокормить. Нам не дано постигнуть смысл жизни, ибо он непостижим, нам известно только одно: мы брошены в этот мир, чтобы есть и оставаться в живых до тех пор, пока у нас хватает сил.»

Ричард Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

Как-то ночью не спалось. Сидел и тупо смотрел последний выпуск новостей. Удивлялся, насколько однообразными стали новости, вернее, то, что считается новостями: «несанкционированный выброс углекислого газа в Сбербанке», погибла женщина, хулиганы в масках проникли в здание следственного управления, вскрыли там все сейфы, но папки самых скандальных дел, хранившихся в этих сейфах, не взяли, а разыскали занюханные видеокамеру и телевизор и унесли, премьер-министр заявляет, что самым амбициозным проектом нашей космической индустрии станет строительство нового космодрома за сколько-то миллиардов рублей, а затем полтора часа ездит на ядовито-желтого цвета «Калине» и непрерывно еще что-то говорит, говорит, а за ним следует эвакуатор с уже испекшейся логовазовской бедолагой, и еще несколько «Калин» следуют своим ходом в кортеже, на случай если и та, на которой премьер, не выдержит напряжения и встанет, килограмм гречки стоит уже 76 рублей, жару на нас наслали американцы, тайно установив на Аляске секретное оборудование, которое через спутник устроило над Восточно-Европейской равниной гигантскую ионную линзу… Ну еще что? А, вот: российские ученые предсказали, что конец света наступит не в 2012 году (прошу внимания!), а через сто лет. Но наступит обязательно – и если уж не из-за астероида, который врежется в Землю, то из-за ядерной войны или экологической катастрофы. Поэтому надо немедленно колонизировать какую-нибудь планету Солнечной системы, чтобы было куда спасаться. Самая близкая – Луна, тем более что наши ученые еще тридцать лет назад разработали план колонизации Луны, все, вплоть до космической кухни и космической мебели…

Видимо, ночь, дождь, дробно стучащий по карнизу, и абсурд услышанного так взволновали меня, что я подумал: если бы человек на самом деле умел летать, он по-другому бы относился к своей планете и своей жизни, недаром летчик Экзюпери, видевший Землю сверху, откуда все кажется маленьким и беззащитным, написал своего «Маленького Принца», книжку, которая почему-то считается детской. «Если человек идет все время прямо, ему далеко не уйти…»

Да, по всей видимости, беда человечества в том, что мы все время шли прямо. Нас все время вела Ответственность с большой буквы. Ответственность перед детьми, перед будущими поколениями за их сытость и за комфорт их жизни. Мы должны были двигать прогресс, развивать производство, создавать материальные ценности… «Лужицы времени», которые мы собирали иногда, напоминали нам, что не хлебом единым… Но тут же возникали Ответственные работники, которые вновь и вновь повторяли: «Мы брошены в этот мир, чтобы есть и оставаться в живых». Какой еще смысл может быть в человеческой жизни?..

Прописные истины никого не интересуют, потому что они навязли в зубах. Кто тут в тесных рядах продвинутых, деловых и активных помнит: «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!»? Но истины эти потому и прописные, что самые главные, основные, базовые истины. Если махнуть на них рукой, как отмахиваемся мы от лучшей человеческой мысли, выраженной в не таком уж и большом количестве книг, в лучшем взгляде на мир, который запечатлен в не таком уж и большом количестве картин, фильмов и так далее, то мы снова оказываемся в пещерном веке, где для представителя человечества было важно прокормиться и размножиться. И где так легко «соблазнить совесть» человеческую. «Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть». Федор Михайлович, увы, не из головы это выдумал. Самые управляемые люди – те, кто не мыслит самостоятельно, чья совесть спокойна, за кого думает кто-то другой…

Искусство – это тот мостик, который в состоянии поддержать человека, загнанного прогрессом, собственной безудержной практичностью и спокойной совестью на край пропасти. Красота спасет мир. Вот вам еще одна прописная истина. Я говорю и о человеке как личности и о человечестве в целом. Человек, который никогда не читал серьезных книг – я не имею в виду «Гарри Поттера» и «Властелина колец», рано или поздно столкнется с неразрешимыми внутренними проблемами. Первая из которых — зачем я здесь?

Человечество, которое списало со счетов настоящее искусство, заменив его эрзацем, массовой культурой, отведя ему небольшую каморку на задворках, на двери которой висит надпись: «Не для всех!», идет прямо к своей погибели, ибо настоящее искусство заставляет задумываться над правильностью решений, оно заставляет рефлексировать, а не искать выгоду. Оно отменяет политику, оно отменяет понятие «народ» и «страна», так как и то и то другое суть люди, личности, человеки. Они все разные, но каждый из них боится смерти и хочет состояться в этой жизни. И каждый из них – талантлив, одарен и, главное, хочет узнать, зачем он здесь.

«…А что ждет нас впереди? Куда мы идем? Разве нет такого места – небеса?
— Нет, Джонатан, такого места нет. Небеса – это не место и не время. Небеса – это достижение совершенства»
.

КОНЕЦ ЛЕТА
писатель, владимир, якименко
vyakimenko
 Во вторник начался сентябрь.
Дождь лил всю ночь.
Все птицы улетели прочь.
Лишь я так одинок и храбр,
Что даже не смотрел им вслед.
Холодный небосвод разрушен.
Дождь стягивает просвет.
Мне юг не нужен. 

Иосиф Бродский
„Новые станцы к Августе“ 

В этом году, боюсь, юг не нужен никому. Какой уж тут юг! Ну, разве что место, где есть большая вода…

Впрочем, я не об этом. Я о конце лета в его некалендарном значении. Почему конец лета вызывает такую тоску и неизбежные мысли о надвигающемся нечто? Что в конце концов надвигается? Ну, осень с дождями и слякотью, ну, вяло наступающая зима, черная мешанина из талого снега под ногами, вечные сумерки… Нет, дело не в этом.

Когда был школьником, надвигающийся конец лета грозил школой, концом вольницы на море, где жил у стариков три месяца. Школа – это была муштра, запрет на проявление своего „я“ , запрет на жизнь.

Предоставленные сами себе летом, на Кубани, мы наверстывали этапы становления личности, отмененные зимой „педагогами“. Мы проходили жизненные университеты. И делали это играючи: купались, загорали, залезали на деревья у стен кинотеатра, чтобы посмотреть запретный „взрослый“ фильм, обряжались на танцы в зеленые широченные клеша, надевали на палец выточенный на уроке труда перстень-печатку, дрались до кровавой юшки, «лазали» до ночи с девчонками.

Конечно, когда наступал сентябрь, ощущение конца света было так велико, что перекрывало всеобщие нынешние страхи перед 2012 годом. Сентябрь означал методичное стирание личности, приучение к дисциплине – рьяная молодая „училка“ не могла понять, почему шестилетний, стриженный по тогдашней «детской» моде под «бокс» ученик засыпает посреди урока, а когда его будят – хохочет до слез над смешной картинкой в букваре. Она выгоняла меня из класса, оставляла после уроков одного за партой – я должен был просто сидеть, заложив руки за спину, как арестант, слушая, как она кокетничает с кем-то за дверью.

Это было очень давно, но ощущение конца света вернулось ко мне, когда мой сынишка вернулся из детского сада, рыдая, и сказал, что больше туда не пойдет, потому что воспитательница за то, что он не хотел спать в тихий час, оставила его одного в спальне, когда все уже встали и пошли полдничать, да еще прибавила, что если он не будет спать, то умрет и никогда больше не увидит мамы…

Но неужели же детские прививки так долго действуют, что мы, уже взрослые, а иногда даже и стареющие граждане и гражданки ждем наступления лета с его жарой, пылью, невыносимыми по долготе и нудности рабочими днями (теперь-то уж три месяца на море – несбыточная «райская» мечта), ждем, как манны небесной, как кислородной подушки, хотя отпуск пролетает мгновенно, едва начавшись…

Чем больше над этим думаю, тем больше убеждаюсь, что дело не в школе и уж, конечно, не в детском саде. А дело во мне, а точнее в каждом из нас, кто боится конца лета, как конца света. Вот Пушкин, например, не боялся („Дни поздней осени бранят обыкновенно, но мне она мила, читатель дорогой…“) и Бродский не боялся, - он зиму любил („Когда снег заметает море и скрип сосны оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз….“). И я бы не боялся, если бы…

Когда просыпаешься утром и рука тянется к книжной полке, а на деле нащупывает будильник, чтобы прервать его издевательскую трель… Когда охранник в вестибюле офиса просит открыть портфель, чтобы проверить, действительно ли ты запер мобильник в ячейке – пользоваться мобильным в офисе запрещено. Когда камеры снимают сотрудников повсюду – в коридорах, в буфете, чтоб контролировать, кто в неурочное время решил выпить кофе… Когда все телефоны прослушиваются… Когда все сотрудники следят друг за другом… Когда ты занимаешься не своим делом, а слово „работа“ ассоциируется у тебя со словом „каторга“… Когда ты не можешь сменить род своей деятельности, потому что тебе надо кормить семью…

Черт! Как все жалостно выходит! Кафка переворачивается в гробу.

И вот я беру бумагу и ручку по старинке. И я пишу: пока я жив, я могу все изменить. Пока еще не наступил конец света – я могу стать собой. Я могу наверстать упущенное за все те годы, когда я должен был вырасти и стать личностью, которую не пугают учителя и охранники. Пока остались последние дни лета, все еще может повернуться вспять. Наша жизнь – процесс, где я – не винтик... „Я и садовник, я же и цветок, в темнице мира я не одинок.“

Август за окном исходит мелким дождиком, он незаметно превращается в сентябрь, он начинает светиться золотом кленов и, возможно, золотом свободы…

„АРСЕНАЛ СОЖАЛЕНИЙ, УНИЖЕННЫЙ БОГ…“
писатель, владимир, якименко
vyakimenko
 „АРСЕНАЛ СОЖАЛЕНИЙ, УНИЖЕННЫЙ БОГ…“



(Г. Аполлинер „Тень“)

„Тень – область пространства, менее ярко освещенная по

сравнению с другими. Возникает благодаря

присутствию объекта между ней и источником света…“



Я начал замечать тень лишь с возрастом – пока был подростком не замечал и солнца, мог по целым дням просиживать у моря с пацанами, собирать крабов и ракушки, нырять за мидиями с причала…

А сейчас вдруг заметил, что на пляже сидеть невозможно – плавится, слоится воздух, нагреваемый с двух сторон – сверху от солнца и снизу – от песка, в струящемся воздухе перед тобой возникает араб в пестрой, как коврик из чайханы, одежде, со связкой пляжных полотенец в руках и меланхолично булькает: „Алю!“, отгоняешь его, как видение, и он исчезает. Раскаленный воздух нельзя вдохнуть – он густой. Сын зовет ловить крабов – он еще не видит ни тени, ни солнца. А я иду в тень, под пинии, под треск цикад, под жалобные вздохи горлиц: „Мне пло-хо! Мне пло-хо!“

Но что там пляж! Город – раскаленный конструктор Лего, в котором сам поневоле превращаешься в квадратноголового пестрого человечка с застывшей гримасой на желтом лице. В городе ищешь тени, завидуя жителям какой-нибудь старой Жироны, где каменные дома стоят так близко друг к другу, что, проходя по улицам, почти касаешься стен плечами, зато – солнце туда не забирается никогда. Человек всегда искал тени.

Почему же тень всегда была темной стороной, „арсеналом сожалений“, призраком, дьяволом? Ведь она давала отдохновение, давала выжить, когда солнце, казалось, желало испепелить все живое. Я думаю, дело здесь в том, о чем говорил Булгаков, по привычке вложив свои сокровенные наблюдения в уста повелителя теней: „Ведь тени получаются от деревьев и людей.“ А человек никогда не доверял себе – все производные человеческого испокон веков были греховны. А уж то, от чего ему нельзя избавиться (Боже ты мой, сколько копий сломано ради того, чтобы избавиться от своей тени, вечного соглядатая, знавшего все темные тайны своего хозяина!), - это и есть самое темное, самое дьявольское, страшный черный двойник.

В психологии Юнг обозвал „тенью“ набор отрицательных качеств, которые человек не признает за собой, которые ушли в подсознание. Безусловно, он воспользовался архетипическим образом зла, коренящегося в самом человеке, страшного черного двойника, неотступно следующего по пятам. Хороший психоаналитик очень быстро заставляет пациента увидеть самого себя, свою тень. В большинстве своем люди относятся к психоанализу сложно: одни пытаются высмеять, другие – боятся. Что может быть страшнее самого себя?

Не знаю… Забравшись в тень пыльного московского сквера, ловлю себя на мысли, что рад бы, воссоединившись с оптическим явлением, воссоединиться и с собственной тенью, со своим подсознательным, которое в последние жаркие дни и душные ночи все чаще выходит на белый свет снами о золотой паутинке солнечных бликов на мелководье, зеленом крабе, которого надо взять осторожно за брюшко и спинку, чтобы он не успел цапнуть тебя клешнями, посадить в ведерко и искать нового… И тогда я не понимаю, что плохого в беззаботности и безответственности, я не чувствую солнца и у меня пока еще нет тени… „И беден тот, кто сам полуживой// У тени милостыню просит.“

Я думаю, что...
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

Один, застрявший где-то в европейских аэропортах, активный пользователь ЖЖ, завопил, что вулкан надо переименовать из Эйяфьяллаёкулль в Недамникомувернутьсядомой. Весельчаки немцы шутят, что Исландия выключит свой вулкан, как только ей простят долги. Сами исландцы безо всяких шуток заявляют, что они, конечно, могут залить вулкан бетоном, но это будет стоить Европе… И организуют экскурсии к кратеру. 
 

В Европе теперь уже не думают: ну где там эта Исландия? Все точно знают, в какой части света она находится и какой ветер дует от Исландии. Люди впервые за много сотен лет смотрят на небо – кстати, может быть, все случилось именно для этого? Но они не ищут там Бога, они спорят, имеет ли синева молочный оттенок и по-настоящему ли прекрасны закаты – парадоксальные признаки присутствия вулканической пыли в воздухе. И небо действительно сияет молочной синевой, а на закате разливает малиновый мусс по всему западу, ветер действительно приносит пыль, которая покрывает тонким слоем нашу обыденную, суетную и бессмысленную жизнь. Адреналин, разрешенный наркотик, который на пару дней может возродить у человечества любовь к жизни, внимание к ее подробностям, остроту восприятия, счастье возвращения домой, любовь к своим близким.

Мы бессильны перед природой, потому что мы часть ее. Как бы мы ни сопротивлялись, мы обязаны жить по ее правилам. Если ураган, наводнение, извержение вулкана, мор, – возможно, мы погибнем. Никакие зеленые человечки не прилетят нас спасать, вся сила человеческого разума не будет в силах помешать. Потому что человеческий разум имеет изъян – мы индвидуалисты, мы „каждый сам по себе“. „Чертова Исландия! От нее все проблемы!“, „ Чертовы американцы! Посадили весь мир в финансовую яму!“, „Чертовы русские! Чертовы евреи! Чертовы мусульмане!“ - и так далее.

Мы одиноки во вселенной, мы тесно связаны друг с другом. Если где-то звякнул колокол, он напомнил о пожаре в твоем доме. У нас общие беды и проблемы. Сможет ли человечество сплотиться, преодолеть национальную рознь и эгоизм перед лицом глобальных угроз, это большой вопрос. Человечество не абстрактная категория. Это я, вы, соседи, коллеги на работе, семья и прочие – все, кто рядом и кто далеко. Из нашего отношения друг к другу складывается общий климат. Современный мир невероятно проницаем – происходящее в маленькой стране касается всех, даже, если это не вулканическое облако, закрывшее воздушное пространство всей Европы. Происходящее в душе твоего близкого имеет не менее принципиальное значение. Так что же делать?