Блог Владимира Якименко


ЭССЕ ВЛАДИМИРА ЯКИМЕНКО КОНЕЦ ЛЕТА | Владимир Якименко
писатель, владимир, якименко
vyakimenko
http://vladimiryakimenko.ru/i-think/konec-leta

ТРУДНОСТИ ПЕРЕВОДА
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

„Порой я не знал, что делать со своим сознанием, и старался приуменьшить его быстрым миганием.“ (Г.Г. Маркес „Жить, чтобы рассказывать о жизни. Мемуары“, АСТ, 2012, стр. 98)

„Беда, барин, бурлы!“ (А.Пушкин „Капитанская дочка“, неправленый набор)

Давно уже хотелось прочитать мемуары Маркеса, о выходе которых в печать узнал году в 2002. Раз даже видел саму книжку, переведенную на английский. Одна знакомая старушка помахала увесистым томиком перед моим носом, но почитать не дала. И вот наконец пошел слух, что мемуары перевели и на русский и в этом году они выйдут в издательстве АСТ. Переводчик – Сергей Марков. Ну что же, Сережу Маркова я знаю с детства, отношусь к нему хорошо. Позабавило слегка объявление в интернет-газете РИА-Новости Week-End о выходе книги. Цитирую: „Перевел книгу российский писатель и журналист Сергей Марков, который был лично знаком с Маркесом, его друзьями и любимыми женщинами.“ Хотя.. Сергей учился в Гаване, два раза там встречался с Маркесом… Кто знает, кто знает… В общем, купил книжку.584002484

Первые сто страниц читались довольно легко, парадоксально-фантастическое маркесовское изображение жизни, как всегда, увлекало. Но затем, особенности стиля стали уж слишком нарочитыми. Пришлось несколько раз прерывать чтение, чтобы понять, что значит прочитанная фраза. Скажем: „Я не могу представить себе семейную среду более благоприятную для моего призвания, чем этот безумный дом, особенно яркие характеры женщин, вырастивших меня.“(стр.97). Или: „Теперь я думаю, что это не были детские подлости, как можно было подумать, но рудиментарные проявления будущего рассказчика в зачаточном состоянии, чтобы сделать реальность более веселой и понятной.“(стр. 98).

„Приуменьшив свое сознание быстрым миганием“(стр. 98), я продолжал читать, вооружившись карандашом и вспоминая одну мою знакомую девочку-корректора, которая каждую книгу, даже Толстого и Пушкина, читала с карандашом в руках, чтобы вставлять по ходу чтения пропущенные запятые. Карандаш, в отличие от меня, она пускала в дело крайне редко – надо сказать, что советское книгоиздание, хоть и позволило себе публиковать после 1973 года книги Маркеса нелегально, делало это профессионально. Последние качественные издания вышли в 90-х годах в переводах Ю.Ванникова, Н.Бутыриной, В.Столбова, Р. Рыбкина и других известных еще по советским временам переводчиков, литературоведов-испанистов. Впрочем, я не хочу придираться к Сергею Маркову, тем более, что он оказался не единственным, кто причастен к переводу мемуаров Маркеса. На фронтисписе значатся также Екатерина Маркова, Виолетта Федотова и Анна Малоземова. „В итоге получается четырнадцать, поглощавших пищу, как все тринадцать, когда было что, и садились где могли.“ (стр. 414). Разобрать, кто из них сподобился на такой перевод, также трудно, как и понять, о чем, собственно, говорит Маркес.

Зато на последних страницах книги, где указаны данные о выпускающих, нет ни следа художественного редактора и корректора. Только технический редактор, который, по моим скудным понятиям, осуществляет контроль за версткой. Может, он, по случаю, вычитал заодно и текст? Так, по диагонали. Потому что „животное, наподобие лошади, разломанное и удрученное, с ужасным выражением морды“ (стр. 105), - наверняка привлекло бы внимание профессионального литературного редактора.  И корректор явно не читал. Тогда бы он исправил многочисленные орфографические „опечатки“, как,  например, такие, аккуратно перенесенные в интернет на те же страницы газеты Week-End: „Тем не менее самым лучшим цирковым номером был ни он, даже ни пожиратель огня, а человек, который откручивал себе голову и прогуливался с ней под мышкой вдоль цирковой арены.“ (стр. 398)

Правда - не надо быть мелочными. Но плохо другое, АСТ уже оповестило, что выкупило права на издание всех книг Маркеса. Можно себе представить, в каком виде теперь предстанут перед читателями всемирно известные произведения в новых переводах. И вот еще что: я сомневаюсь, чтобы Маркес, который всегда болезненно относился к точности своих текстов, мог одобрить перевод, который превращает его из выдающегося мастера стиля, нобелевского лауреата по литературе, о чем, между прочим, гордо заявлено на обложке издания, в недоучившегося школьника-двоечника, все таланты которого сводятся к фразе, типа: „Молодой человек развалился на холме“. Судите сами: „В ту пору дедушка повесил в столовой картину с изображением Освободителя Симона Боливара в пылающем кабинете. Мне стоило труда понять, что он не был в саване мертвеца, который я видел на ночных бдениях по покойным, но вытянулся на письменном столе кабинета в форме своих славных дней.“(стр.104)

А ведь в этой же книге рассказывается, как Маркес выкупил и сжег все до единого экземпляры своего первого романа „Недобрый час“ только потому, что издатель, отредактировав его, перевел половину романа на испанское кастильское наречие, при том, что Маркес пользовался карибским, по его собственным словам, полуиндейским диалектом. Такая редактура, по его мнению, спутала и нарушила смысл романа. Что бы он сказал, если бы мог узнать, что половина его текста в русском переводе вообще лишена смысла?

Кстати, в мемуарах известный всем русскоговорящим читателям роман „Недобрый час“ называется „Проклятое время“ – ни одной сноски, поясняющей эту трактовку нет. Вероятно потому, что роман с известным всем названием был издан после 1973, то есть нелегально. Ну и название тоже, надо полагать, было нелегальное.

Но как быть с Кафкой? Его „Превращение“ здесь превратилось в „Метаморфозы“ (не путать с Овидием!) – кальку с латинского названия этой новеллы. Напомню, что ее перевод на русский под названием „Превращение“ впервые сделал Саломон Апт – блестящий переводчик с немецкого, благодаря которому русскоязычные читатели узнали романы Томаса Манна, Музиля и других классиков.  Но ни для группы переводчиков мемуаров Маркеса, ни для издателей Саломон Апт, по всей видимости, не является авторитетом. Если, конечно, они вообще понимают, что „Metamorthosis“ и „Превращение“ Кафки – одна и та же вещь.   
            Вот сказал „превращение“ и понял, что наше превращение уже совершилось. Вспомнил, что уже несколько лет назад читал анекдотичные переводы других авторов с других языков, выпущенные тем же издательством АСТ, и считал, что это случайность, казус. Читал современные „бестселлеры“ отечественных авторов, наполненные такими же казусами, и считал, что бульварная литература всегда была и будет таковой. Слушал современных телеведущих, дикторов, комментаторов, изъясняющихся на таком же малопонятном языке, и думал, что те - старики, считавшиеся когда-то образцами для подражания, уже ушли, а новые просто еще ничему не научились... Но после появления мемуаров Маркеса пелена спала с моих глаз. Не сам ли я когда-то говорил студентам, что язык отражает состояние общественной мысли. За аналогиями в нашей истории не надо далеко ходить: в послереволюционные годы волапюк, в котором беспорядочно мешались канцеляризмы, газетные и митинговые клише, просторечие, жаргонизмы, бранная лексика, стал господствовать в языке. Это был результат колоссального культурного катаклизма. Похоже, подобный катаклизм мы переживаем и сейчас. И приведенный перевод, лишь та капля, которая всегда переполняет чашу. А что будет дальше, одному Богу известно… „Отец подготовил труп с помощью оберега из алоэ и покрыл его известью внутри гроба для спокойного разложения.“(стр.414)


Вопрос дня: Культура и политика
писатель, владимир, якименко
vyakimenko
Совместима ли культура и политика?

ДАР ЯДОВИТОГО СЛОВА
писатель, владимир, якименко
vyakimenko



Муж хлестал меня
узорчатым,

Вдвое сложенным
ремнем.

Анна Ахматова



 



Услышал по телевизору, что у нас в стране от домашнего
насилия в год умирает четырнадцать тысяч женщин. То есть, их просто убивают
дома, в семье – мужья, отцы, сыновья и дочери. Показывали кадры оперативной
хроники: привычно страшные - из семей алкоголиков, необъяснимо ужасные – из
обычных, нормальных семей. Я не знаю, почему эти последние вызывают особенный
ужас: остатки ужина на столе, грязная посуда, которую не успели собрать, когда
разразился скандал, забившийся в угол детской комнаты – с рисунками на стенах,
с „невредной для здоровья“ сосновой мебелью, игрушками на полочках – ребенок,
фотографии со свадьбы: она - в кринолине, он – в сером костюме с белой гвоздикой
в петлице, домашний кинотеатр с караоке, под которое упоенно пели на семейных
праздниках… И что-то бугристое и неживое под простыней на носилках, что еще
совсем недавно было мамой, хозяйкой, женой, немного раньше – любимой девушкой,
еще раньше – веселой симпатичной девчонкой, с которой познакомился на дне
рождения у приятеля, еще раньше – студенткой, школьницей, малышкой в детском
саду, свертком в коляске, счастливым ожиданием… Возможно, об этом думает
преступник, согнувшийся на стуле пополам, вжавший лицо в колени, интуитивно
пытаясь сложиться снова в младенца, под защиту материнского тела, чтобы снова
быть чистым, чтобы начать жизнь сначала…

Когда их – этих странных преступников - спрашивают, почему
так произошло, они, как правило, не знают, что ответить: так – слово за слово,
поругались, она как будто добивалась, как будто нарочно меня злила своими
подковырками, своими вечными насмешками, что я, мол, ничего не могу, денег
вечно нет, она должна все сама, все – люди как люди, одни мы, как бомжи, не
можем даже на море ребенка вывезти, а я только и знаю, что телек по вечерам
смотреть, прямо, как мой отец, такой же был никчемный… вот, когда про отца она
так сказала, я ее ударил…

Социологи констатировали, что за последние годы размеры
регулярного домашнего насилия возросли по сравнению, скажем, с советским
временем, в разы, а информация о том, что дома кто-то кого-то регулярно
избивает, доходит до соответствующих организаций только в крайних случаях – в
случае смерти или тяжких ранений. Естественно, - люди не хотят выносить сор из
избы. Только потом выносят их самих.

Возросший уровень агрессии психологи объясняют комлексом
больших городов – когда все разъединены, дети растут индивидуалистами, не
способными принимать других людей такими, какие они есть. Плюс нервозность
нашей жизни, скорость поступления информации такова, что люди не успевают ее
„переварить“, плохие новости (взрывы, наводнения, подорожание, пожары и т.д.),
агрессия окружающих в общественных местах и т.д.  И что, все это приводит к тому, что мы отпускаем
себя, мы – вчера еще нормальные люди, которые в мыслях не могли представить
себе, что можно ударить женщину, - сегодня готовы убить?

Мне кажется, что проблема лежит глубже. Мы все готовы
осудить человека, занимающегося рукоприкладством, потому что на фоне синяков и
переломаных костей психологические увечья не так заметны. Но ведут они в
конечном итоге – сначала к синякам, а потом и к убийству.

Простой пример из жизни детей. Один – силач и забияка,
колотит весь класс почем зря, все его боятся, никто слово ему поперек не
скажет, пока не появляется другой – какой-нибудь хилый очкарик, который однажды
сказал силачу и забияке нечто такое, после чего тот не просто решил не бить
новичка, а даже стал его телохранителем.

Мы недооцениваем силу слова. Слова могут бить больнее
кулаков. Человек, который владеет даром ядовитого слова может довести другого
человека, во-первых, до нервного расстойства, во-вторых, до убийства, в-третьих
- до самоубийства, и, наконец, почти всегда такие люди психологически калечат
своих детей. И здесь круг замыкается. Потому что ребенок, выращенный родителем,
который все время оказывал на него психологическое давление: говорил, что он
неудачник, что он тупица, что он ничего никогда не добьется, что он некрасивый,
смешной и т.д., контролировал все его поступки и потом высмеивал или придавал
их огласке, - этот родитель создает для
своего ребенка модель поведения на всю жизнь. Это несчастное создание,
вырвавшись из родительского плена, или сам станет тиранить своих близких, или
будет вечной жертвой.

Я не говорю, что из всех жертв родительского авторитаризма
получаются мазохисты или садисты. Хотя… Хотя у меня была одна знакомая пара. Мы
вместе однажды ездили отдыхать на юг и жили в соседних номерах… Каждый вечер у
них начинался с дикой ругани, причем инициатором была женщина. Она
„разогревала“ мужа до такой степени, что он сначала давал ей пощечину, потом
уже просто бил, а потом они занимались любовью на самых высоких оборотах. Утром
они ворковали, как голубки, он делал ей уксусные примочки, а она уже готовила
новую вечернюю атаку.

Однажды мы с ней разговорились по душам и она мне
рассказала, что отец всегда бил ее – за плохие оценки, за дерзость. Мать
считала ее дурнушкой, да еще и глупенькой. Я думал, что теперь она ненавидит
их, но оказалось – наоборот. Зажмурившись, она сказала, что родители всегда
были для нее образцом для подражания, они – самые лучшие люди на земле и только
им она может по-настоящему открыть свою душу. А что же ее муж, его-то она
любит? Да, она его обожает, правда вначале у них были некоторые сложности,
потому что он был слишком похож на… меня! Я потрясенно уставился на нее и
увидел, как ее глаза загорелись нехорошим огнем, при этом она улыбалась,
отставив руку с сигаретой, и только пальцы второй руки начали выбивать первые
аккорды по столу. Выдержав паузу, она начала говорить: „Вы были совсем
одинаковые, чистенькие мальчики из профессорских семей, где никто слова в
простоте не скажет, где все лицемерят, все якобы друг друга обожают, а на самом
деле – терпеть не могут, все эти фальшивые разговоры о литературе, искусстве,
все эти якобы труженники, которые за всю свою жизнь гвоздя в стену не забили,
зато получали квартиры и дачи, а простые люди в это время не могли купить детям
фрукты…“

Она говорила и я чувствовал, что внутри меня что-то
закипает… Не то, чтобы я как-то обиделся на эти ее слова – я уже давно вышел из
того возраста, когда это могло меня задеть, просто атмосфера буквально за пару
минут накалилась. Она  была бледна, как мел,
сверлила меня глазами, в которых не осталось ни капли кокетства, барабанила
пальцами по столу, и тон, тон, каким она все это говорила был подобен тону
бор-машины, вгрызающейся не в зуб, а прямо в мозг. Ее необходимо было
остановить. Но она продолжала, она говорила все более и более обидные вещи, все
более и более заводясь… И в какой-то момент я вдруг понял, что сейчас ее ударю.
Но, слава Богу, я сразу же вспомнил, что я это где-то уже видел, вернее, слышал
– я вспомнил ежевечерний крик из-за стены, кричал мой друг, ее муж, а между
этими выплесками слышался вот такой же негромкий, изводящий зуд бор-машины… И я
просто рассмеялся ей в лицо, я взял ее за руку и сказал, что она во всем права
и теперь я это понял. У нее словно сложились крылья на лету, лицо пошло
красными пятнами, глаза потухли, она вся как-то съежилась, а потом - зарыдала…
Когда мы с ней встретились случайно в метро через несколько лет, она была давно
разведена, другого мужчину найти так и не смогла, а мне под конец сказала: „И
это ты был во всем виноват. Ты разрушил мою жизнь.“ Я пожал плечами, потому что
в душе был уверен, что спас ее от неминуемой смерти, а моего друга – от тюрьмы.

Потому что никто ни в чем не виноват. Если мы будем
перебирать, кто занес в человеческую природу эту отраву – желание мучить друг
друга, то переходя от курицы к яйцу, а от яйца к курице, - доберемся до Авеля и
Каина, а потом и до Адама и Евы. Дурную закономерность надо просто прерывать и
начинать жить с чистого листа. Если самому это сделать трудно – идти к психологам.
Если все не так страшно, то просто тренировать добрые эмоции – об этом мы уже
говорили когда-то – улыбаться людям, пытаться понять, почему они поступают так
– может, их кто-то обижал в детстве, гасить собственную агрессию, не выдавать
ее в пространство. И пространство будет благодарно.




ФОРМУЛА СЧАСТЬЯ
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

 

 

 

Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.

Только с горем я чувствую солидарность.

Но пока мне рот не забили глиной,

из него раздаваться будет лишь благодарность.

Иосиф Бродский

 

 

Да, я знаю: отчаянье и уныние – грех, мы не должны унывать. Улыбайтесь – шеф любит идиотов. Мы должны демонстрировать удачу и счастье, белозубые улыбки и успехи на работе и личном фронте. Если мы этого не делаем – мы эгоисты, мы упиваемся собственными проблемами, мы губим себя… Но вот несколько американских ученых неожиданно обнаружили, что депрессивное состояние не всегда ведет к разрушению, не всегда деструктивно. Вернее, оно вовсе не деструктивно. Психологи из Университета Вирджинии —Энди Томпсон и Пол Эндрюс, – несколько лет изучая проблемы депрессивного состояния, пришли к выводу, что оно не столько тормозит человека, сколько развивает, заставляя адаптироваться к сложившейся ситуации – неразрешимой проблеме, утрате, горю, - пробуждает интеллектуальные и творческие способности мозга, помогающие проанализировать ситуацию и найти выход из нее.

Ничего не зная об этих исследованиях, я всегда думал, что, например, поэтам состояние обостренного восприятия мира, свойственного депрессии, дает возможность творческого прорыва. Примером для меня всегда были поэты и писатели-эмигранты: Иосиф Бродский, Иван Бунин, Владимир Набоков, Иван Шмелев и проч. Как будто ностальгия – одна из разновидностей депрессии, связанная с утратой родины, открыла у них новое зрение, второе дыхание, приправленную несбыточной мечтой возможность настолько остро и ясно воспринимать новую жизнь, что из плевелы родился прекрасный цветок, из монстра – ангел.

Вон они те леса, где полно черники,// реки, где ловят рукой белугу,// либо – город, в чьей телефонной книге,// ты уже не числишься.

Вообще, это довольно распространенная идея, что счастливых поэтов не бывает, что романтизм пестуется страданием. И здесь мы снова возвращается к жизни обыкновенных людей, не поэтов, потому что зачастую и у нас с вами романтизм пестуется страданием. Может быть потому, что в основе романтизма лежат сугубо индивидуальные, можно даже сказать – эгоистические, переживания. Для романтика весь мир – отражение его собственных проблем. Хотя отражение – не то слово. Романтик считает, что весь мир желает сделать его счастливым или, что бывает чаще всего - несчастным. Поэтому романтик не желает расставаться с своим страданием – оно наполняет его жизнь смыслом. Осознавая себя страдальцем, романтик несет свою величественную особу по-королевски: простым смертным недоступны его проблемы.

Ну и разумеется, сделать такого человека счастливым нет никакой возможности – он счастлив в своем несчастьи.

Однако, романтики – это такая особая группа, которая скорее интересна психологам, чем нам с вами, пытающимся отыскать смысл жизни. Да и гораздо больше людей, прекрасно понимающих, что счастье не в несчастьи, а… В чем? Однажды мы уже говорили, что, возможно, счастье скрывается в том, чтобы жить обыкновенно. Но кто из нас не говорил, что тоска заедает, что умом они понимают, что счастливы: все, вроде, в порядке: семья, работа, деньги, - но не чувствуют того искрометного, поднимающего над землей чувства, когда всех любишь, когда все получается, как по мановению волшебной палочки, когда хочется жить вечно… Именно такого счастья, как наркотика, хотят все. И все в глубине души понимают, что это состояние нельзя поддерживать постоянно, как нельзя всю жизнь испытывать острое чувство влюбленности.

Но что же делать, как не быть несчастным? Психологи наперебой советуют просто оценить положительные стороны нынешней своей жизни и сконцентрироваться на них, найти цель и стремиться к ней и так далее… А я не знаю. Мне кажется, что если ты начал чувствовать себя несчастным, то в жизни действительно что-то не так. В конце концов, чувство утраты относится не только к смерти, но и к утрате, например, мечты… То есть, когда мечта становится неинтересной, когда она перестает быть мечтой, когда новой не видишь, потому что… потому что механизм запуска мечты остался в далеком прошлом, потому что впереди все расписано по часам и минутам, и самая глупая мечта – это мечта о чуде. 

Но не дает мне покоя один навязший в зубах афоризм, пошедший в народ с легкой руки Короленко: „Человек рожден для счастья, как птица для полета“. У Короленко это написал калека, потому и очерк называется „Парадокс“. Я всегда считал это утверждение избыточным, пока не понял, что птица обязана летать, чтобы прокормиться и выжить, вот и человек, получается, обязан быть счастливым, чтобы выжить. Скучать и хандрить в этом мире, по меньшей мере глупо. А ведь ощущать себя несчастным – такая же хандра, глупая и бессмысленная: неужели уже ничего интересного не осталось на свете? Неужели нам уже и вглянуть некуда, чтобы не натолкнуться на обрыдлую действительность? Неужели нельзя найти интересных людей и интересные занятия? Да в конце концов, неужели это не чудо – превращение несчастья в счастье только за счет того, что наслаждаешься этим ощущением?

Значит, смысл жизни заключается и в том, чтобы быть счастливым. Все ведь замечали, что в периоды счастья любое мало-мальски заметное происшествие кажется наполненным глубоким смыслом – это счастье его наполняет смыслом. А у людей счастливых, то есть тех, кто это счастье реально чувствует, не имеют значения ни безденежье, ни неурядицы, ни даже физическое несовершенство (Короленко был прав). И это значит, что счастье не зависит ни от каких материальных и физических категорий: человек может быть счастлив, будучи нищим; может быть счастлив, будучи больным.

Вполне возможно даже, что счастье и смысл жизни – это одно и то же. Ведь все мы всю жизнь гонимся за счастьем, но спроси кого угодно: что это такое, - ответа не получишь, как не получишь и ответа на вопрос: что есть смысл жизни.

А между тем, если покопаться в этимологии слова „счастье“, то окажется, что оно имеет общий корень с „участью“ и первоначально обозначало сопричастность какому-то делу… Какому такому делу? Может быть – жизни? Счастье – это то, что мы живем?



Свежее сено для Буриданова осла
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

К жизни ведут два пути: первый – обычный, он прям и честен. Второй – опасен, он ведет дальше смерти, и это путь гениальности!“

Томас Манн „Волшебная гора“

 

Я часто слышу мнения самых разных людей, от ученых-философов до домохозяек, что проблемы выбора для человека не существует, что детерминизм (это в устах философов) сводит на нет вообще возможность что бы то ни было выбирать. А от детерминизма до фатализма, как известно, рукой подать и в устах домохозяек мысль, что ничего в своей судьбе изменить нельзя, приводит к убеждению, что и выбора никакого нет – ты просто делаешь то, что предписано судьбой. Однако, проживя уже полвека, я еще не встречал ни одного столь убежденного фаталиста, чтобы он не останавливался хоть несколько раз за свою жизнь перед трудно разрешимой проблемой выбора между двумя одинаковыми по своей весовой категории возможностями.

Я, разумеется, надеюсь, что Буриданов осел не околел от голода, решая для себя задачу, какой стог сена лучше – справа или слева. Осел, как правильное животное, наверняка и вообще не задумывался, какой стог лучше, а просто съел оба по-очереди. И я, разумеется, здесь не хочу говорить о проблеме выбора туристического маршрута, встающей перед нами каждое лето. Я вообще не буду говорить о выборе между категориями, повышающими наше благосостояние, о выборе между продуктами потребления и проч. Я приведу пример одного жизненного тупика, в подобных ему оказываются рано или поздно все. И вот тогда-то проблема выбора становится настоящей головоломкой, в решении которой бессильны мораль, общественные представления, логика и все остальное, о чем написаны горы книг. Это происходит, когда сеном для Буриданова осла становится человеческая жизнь.

Одна счастливая семья ожидала рождения второго ребенка. Все было у них хорошо, все любили друг друга, не было у них ни финансовых, ни жилищных проблем, ни проблем со взаимопониманием. И вот у женщины на 16-недельном сроке беременности неожиданно отошли воды, впрочем, срок был еще небольшой и она этого почти не заметила. Однако, узи показало, что вод нет и надо было срочно принимать решение – то ли беременность убирать, то ли поддерживать. В конце концов, так как никто не знал, что воды отошли, а не просто наступило маловодие, решили беременность поддерживать. Она лежала в больнице, брала капельцы и разные процедуры. На сроке 24 недели выяснилось, что причина маловодия в том, что плодные оболочки по какой-то причине лопнули и вода просто отошла – матери твердо сказали: беременность надо прекращать. Легко сказать! Срок 24 недели – это уже приличный живот, ощутимые движения ребенка и главное – ребенок жив и здоров. И его надо просто уничтожить! Она сказала, что не будет этого делать, тогда ей объяснили, что ребенок скорее всего родится инвалидом – у него будут неполноценные легкие, недоразвитая мышечная система: из-за отсутствия воды он якобы не может нормально двигаться, не говоря уже о других возможных нарушениях, инфекциях. И тут она очень реально поняла, что мгновение, когда она должна сделать решающий выбор, настало и что теперь от нее зависит жизнь ребенка, его здоровье и счастье, а плюс ко всему этому – здоровье и счастье двух других ее любимых людей: старшего сына и мужа. И еще одна деталь, врачи, когда она отказалась идти на искусственные роды, попросили ее написать заявление, что ответственность за собственную жизнь она тоже берет на себя. Потому что никто не знал, чем может закончится эта беременность со вскрытым на протяжении уже двух месяцев плодным пузырем.

И она сделала свой первый выбор. Она не пошла на аборт. Тут нашу героиню все, конечно, поддержат и будут абсолютно правы: она готова рискнуть своей жизнью ради жизни ребенка. Однако, не все так просто.

Она два раза видела на узи, что ребенок поворачивается то вниз то вверх головкой, значит – двигается и контрактур не будет. Она поговорила с педиатрами и они, морщась от всего того дикого, что она им выложила, сказали, что теоретически легкие можно к году поправить. Она бродила по коридорам медицинского центра, где лежала уже два месяца, нараспев под нос бормоча какие-то стишки, и думая только о том, что ей нужно чудо, чтобы спасти ребенка.

В 28 недель ее организм перестроился таким образом, чтобы давать ребенку необходимые вещества не из околоплодных вод, а через пуповину. Кровоток в пуповине соответствовал 31 неделе. Я, может, пишу что-то с медицинской точки зрения безграмотно, но это факт. Ребенок жил без воды 12 недель, нормально развиваясь, не имея пороков. Родовой деятельности, которая наступает сразу по отхождению вод, не было. На 29 неделе на узи стали видны появившиеся в плодном пузыре воды. Из-за быстрого растяжения матка среагировала и начались схватки. Малыш родился с весом 1900 грамм, ему дали 7 баллов по Апгар. Для тех, кто не знает, скажу – это почти норма!

Врач, принимавшая роды, позвонила умиравшему от беспокойства мужу и поздравила его.   Ребенка немедленно интубировали и отправили в реанимацию – легкие, хоть и раскрылись, были совсем слабые. Контрактур не было. Он слабо, но кричал. Он был красненький и совсем крошечный, казалось, его можно уместить на ладони.

А на третьи сутки после родов, мать стояла в коридоре реанимации напротив лучшего узи-диагноста Москвы, их старого семейного знакомого, их друга, который вел эту беременность с самого начала, который первый говорил, что беременность надо убирать. И теперь он, судорожно набирая воздух перед каждым словом, на его лбу быстро концентрировались крупные капли пота, от волнения не мог даже смягчить то, что должен был сказать: „Это катастрофа… Это конец…“. Потому что на второй день, в воскресенье, при дежурстве молодого врача, у ребенка произошло обширное кровоизлияние в мозг. Маловероятно, но возможно, что если бы вовремя была оказана помощь, последствия не были бы столь ужасными. Но молодой врач просто не заметил происходящего, ребеночек показался ему бледным и он решил сменить ему антибиотик. Но теперь уже было видно, что некроз охватил практически оба полушария. Это означало, что ребенок скорее всего погибнет в течение первого месяца, а если этого не произойдет, то он будет невидящим, недвигающимся и ничего не понимающим инвалидом.

Через месяц ребенок был жив. Он не мог сосать, не видел, не двигался. Кроме этого, последствием патологии беременности были слабые легкие и постоянно возникающая пневмония, он кашлял, задыхался и синел. Матери предложили его забрать домой или отказаться от него.

И вот опять она оказалась перед выбором. Уже второй раз, только теперь она имела на руках плоды принятого еще во время беременности того, первого решения. Она была ответственна за него, она понимала, что бросить ребенка теперь, когда она сама дала ему эту ужасную жизнь, она не может.

Заведующий реанимационным отделением, пожилой человек, у которого тоже была беременна дочь, не дрогнув, сообщил нашим счастливым родителям, что ребенок не будет социально адаптивным, не будет сидеть и ходить, координировать движения, видеть, но „узнавать по голосу он вас, возможно, будет“. У матери прилила кровь к голове и она чуть не упала, ее вывели в коридор, а врач спокойно сказал ей вслед: „Ну что вы так расстраиваетесь, бывают в жизни неприятности…“ Врач в детской патологии, добрая женщина, учила маленького сосать из бутылочки, растирала ему ушки, когда он „загружался“, показала у подбородка две болевые точки, которые будят, если ребенок словно бы „засыпает“, и все время повторяла: „Не бросай, не бросай, не бросай его!“.

Ее выписали домой. Дома ждал трехлетний старший сын, который, каждый раз, когда она звонила ему из больницы спрашивал: „Мама, ты уже полечилась? Когда за мной приедешь?“ Но она каждый день ездила в больницу к младшему братику, а его снова отдавали бабушке. Наконец, однажды он принес ей игрушечного пупсика – куклу, которую они купили, когда еще все было хорошо и которая олицетворяла маленького братика. „Вот же, мама, маленький братик! И больше не езди в больницу!“ Ей надо было принимать решение.

Ребенка перевели в другую больницу – ему требовалась специализированная помощь, у него была пневмония. Она ездила туда каждый день, она часами сидела с ним на руках, пытаясь кормить его из бутылочки – он вроде сосал, затем давился, начинал жестоко кашлять, заходился плачем, у него синели уши и треугольник вокруг рта. Она в отчаянии потихоньку дула ему на лицо, он жадно хватал этот внезапно поступающий к нему воздух и успокаивался. Через месяц его должны были выписать и оттуда, тогда ее вызвала зав.отделением и спросила: „Вы что, собираетесь забирать его домой?“ Она кивнула. Тогда врач, посмотрев на нее, как на умалишенную, принялась популярно объяснять, что ребенок не домашний, он почти не ест самостоятельно, у него проблемы с дыханием, и он, вообще, бесперспективный. Но мать ей ничего не ответила, ушла домой, опять бормоча себе под нос какие-то стишки. Она понимала, что должна сделать выбор.

На следующий день она его сделала. Она пришла к зав.отделением и попросила оформить отказ. Та, словно этого и ждала, заявление, какие-то бумаги сложила в папку и протянула мамаше: „Пойдите в собес и отнесите в четвертый кабинет.“. „Я?“ – мать еще не понимала, что ей придется нести ответственность за свой выбор. Она пошла, собес был в двух кварталах. Но ей так не показалось. За эту дорогу она пятсот раз прокрутила в голове свою беременность, свой первый выбор, слова сына: „мама, вот тебе маленький братик“, задыхающегося на ее руках младенца, - и когда она открыла дверь четвертого кабинета и подала документы работницам собеса, те почему-то сразу спросили: „А вы кто?“. Она честно ответила: „Я его мать.“. „Ну они уж там вообще с ума посходили! Матерей с документами посылают!“

Еще через неделю она ехала с малышом вместе, на перевозке в Дом ребенка. Он действительно ее узнавал и поэтому вел себя тихо и не плакал, когда она держала его на руках. Они зашли в здание, выглядевшее как обычный старенький детский сад, с верандами на прилегающем участке, поднялись на второй этаж, зашли в группу. Врач „Скорой“, приехавшая с ними, оставила документы и уехала. А мать передала ребенка пожилой женщине в белом халате, которая тоже оказалась врачом-педиатром в этом доме. Малыша распеленали и стали переодевать из домашней одежды в казенные распашонки, он заорал и как водится начал синеть, медсестра забеспокоилась, врач бросилась к пеленальному столику, и мать тоже, чтобы по привычке подуть ему на личико. Но медсестра строго прикрикнула на нее, чтобы она оставалась на месте, она в верхней одежде и сапогах. „Вы тут вообще, кто?!“ „Я – мать.“ Медсестра посмотрела на нее неприязненно, но ничего не сказала. Когда ребенок успокоился и они вместе с врачом прочитали выписку из больницы, мать рассказала, как он ест и как его спасать от посинения, а затем спросила, сможет ли она приходить к нему. Врач пожала плечами: „Сможете, если главврач разрешит. Позвоните ей.“

Я не хочу рассказывать эту историю дальше, потому что это другая история. История выбора на этом заканчивается. Но продолжается история о человеческой доброте и человеческой жестокости. Наверное, все могут себе представить ее продолжение.

Кант когда-то сказал: «Просвещение — это мужество пользоваться собственным разумом». От себя позволю добавить, что разум не всегда дает нам правильные советы, более того, мы вообще не можем оценить, что правильно а что – нет. Все критерии, которыми пользуется человечество, в большей степени ложные. И что же тогда остается бедным людям?  Ну, одни обращаются к потусторонним силам, пытаясь вслед за Булгаковым переложить решения на плечи инфернальных помощников. Да-да, это вовсе не преувеличение. Существуют целые „системы психотренинга“, которые изо всех сил тренируют „гениальность“ в человеке, которая вызывается к жизни при помощи мантр, танцев, заявлений о любви ко всему миру, а затем при помощи этого скрытого в каждом „гения“ учат решать все жизненные проблемы: потанцевал, побормотал и – хоп, ребенок здоров, такси приехало, зарплату дали вовремя… Я очень уважаю религии прошлого и к проблеме шаманизма у народов севера отношусь с уважением, но все же, граждане, давайте иметь мужество пользоваться своим разумом.

А мужество, на мой взгляд заключается в том, чтобы осознавать ответственность за каждое принятое нами решение и нести ее. Только тогда можно честно сказать себе, что ты осознаешь себя в этом мире. Тогда никакая предопределенность не будет страшить нас – мы можем свободно принимать решения и нести ответственность за них. Не знаю, как вам, но мне от этого сознания легче и я надеюсь, что легче будет и той несчастной матери с задыхающимся младенцем на руках.



ЗАКОНОМЕРНЫЙ РАЙ
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

 

 

 

„Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве вырбросить ее вон на попрание людям.“

 

Евангелие от Матфея (5:13)

 

Когда мы говорили о проблеме выбора, на повестку дня неожиданно, но совершенно закономерно вышло понятие детерминизм - предопределенность человеческой жизни. Неожиданно, потому что я хотел подчеркнуть, что человек не должен относиться фатально к своей судьбе, но закономерно – потому, что предопределенность человеческой жизни во многом возникает, как результат ранее принятых им самим или другими людьми решений. Не отдавая себе отчет в том, что какие-то из наших поступков могут иметь совершенно неожиданные последствия, мы, ощутив эти последствия, начинаем клясть судьбу и вопрошать небеса: „За что мне такое?“.

Вообще, проблема закономерности и случайности на первый взгляд не поддается интеллектуальному анализу, как и вопрос: что есть истина? Это тот раздел человеческого знания, который мы – с некоторым даже облегчением - обычно относим к области божественного, то есть непостижимого. В том смысле, что есть какая-то закономерность высшего порядка, которую мы не в состоянии познать. Еще бы: вся история человеской науки направлена на поиски закономерностей, но полностью всю „цепочку“ до сих пор открыть так и не удалось.

Например, ученые до сих пор не пришли к единому мнению относительно справедливости дарвиновской теории эволюции, потому что до сих пор так и не прояснен механизм появления „человеческого“ в человеке. То есть, принято считать, что существо, напоминавшее по виду и человека и обезьяну, но с гораздо большим, чем у последней объемом мозга, стало человеком только тогда, когда начало производить нечто бесполезное, но красивое – бусы, колечки, стало рисовать не информационные, а декоративные изображения - короче, стало заниматься искусством. Но почему оно стало заниматься искусством, и что есть тот кремень, что высек эту божественную искру?

Науке давно уже известно, что гены в организмах постоянно мутируют, но мутируют с разной скоростью. По всей видимости, „искра Божья“ и была результатом таких мутаций. Мутация – это то случайное, что влечет за собой целый ряд закономерностей. Однако, организмы сохраняют способность к мутации постоянно потому, что эта способность позволяет им адаптироваться, изменяться, приспосабливаться.  Какие условия могли заставить человеческий мозг и психику мутировать таким образом, чтобы они могли производить нечто бесполезное, ненужное для выживания и продолжения рода?

Может быть, все дело в том, что „ненужные“ умения – как раз и есть самые необходимые для выживания человеческого рода? Может быть, „сотрясать воздух“, „блуждать в поисках смысла“, искать закономерности в собственной жизни – это и есть самое главное для нашего выживания? Ведь как только мы начинаем анализировать себя и свою жизнь (главное, чтобы по-честному, без обиняков), мы уже не можем творить беззаконие, мы уже не можем поступать опрометчиво, мы уже не можем не замечать других людей, потому что знаем – они часть закономерности нашей жизни, и так, как мы поступим с ними, жизнь потом поступит с нами.

Природа, позволив нашему мозгу мутировать до состояния идеального инструмента, которым не наделила ни одно другое живое существо, дала ему и тормоза – это рефлексия и возможность анализировать самого себя. Но идеальный инструмент быстро нашел противоядие – рефлектирующий человек был признан слабым и не способным постоять за себя. Будущее было за силой, грубой и пользующейся только такими средствами, которые были необходимы для физического выживания и продолжения рода. Человек рефлексирующий – это Иисус, который сказал: „Ибо кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.“. Но испокон веков мы буквально воспринимали все, что написано в Библии и Евангелиях, кроме того, что относится к анализу и рефлексии. Испокон веков считалось, что человек, живущий по Христовым заповедям, - „идиот“. Ну, разумеется, - если мы на самом деле будем подставлять щеку и проч.. Но речь-то не о прямом действии, ведь притчи, которые рассказывал Иисус своим ученикам, - это примеры поступков, возникших в результате каких-то нравственных принципов. „Подставить щеку“ – это значит настолько выключить свою агрессию, чтобы даже, если бьют тебя – не отвечать этим же. Это свойство – выключить агрессию, подавить животный инстинкт задрать обидчика немедленно – свойство человеческого разума, искры Божьей, которая не упала ни на одно другое существо на земле.

Я не хочу сказать, что человек – венец творения. Он - всего лишь одна из тварей Божьих, но такая тварь, которая наделена разумом, способным осознавать себя и мир вокруг. Мы все знаем, как легко человек обращает в пустыню цветущую землю, если при помощи этого разума пытается соперничать с себе подобными. Вся человеческая история наполнена войнами и кровавыми расправами. И все, чего ищет человек, обрекая на гибель миллионы себе подобных, - это власть. Точно также бьется лев за главенство над самками прайда, обезьяна за лидерство в стае и т.д. Но человек с его идеальным компьютером мог бы отказаться от этого, если бы вспомнил, что стал человеком, как только научился делать Ненужные вещи – рисовать, сочинять музыку, стихи и размышлять. Но мы не помним, мы используем наш идеальный компьютер для колки орехов, а не для того, чтобы на самом деле выжить, сохранить человеческий род, а не просто разновидность земной фауны.

Но все же, случайности – иногда счастливые, иногда – трагичные, - сотрясают нашу жизнь. Я не говорю о счастливых встречах в метро со своим суженым, не говорю о падающем на голову кирпиче (как известно, „кирпич ни с того, ни с сего никому и никогда на голову не свалится“), я говорю о глобальных природных катастрофах, которые, впрочем, сами по себе тоже не являются случайностью, но случайностью может оказаться наше присутствие или отсутствие в плохом месте.

Я все время думаю о бессилии человеческого разума перед стихией, что безусловно доказывает, что мы – всего лишь часть огромного мира и должны жить по его законам. А стихия и есть истина, она и есть Бог. Мысль не нова, но кто сказал, что древние, называя грозу богом Перуном, а солнце – Ярилом, - были не правы?  Потому что Бог, который сотворил нас – есть стихия! А мы, имея возможность анализировать, все-таки представляем себе райские кущи или адское пекло, ждущие нас после смерти, вместо того, чтобы посмотрев хронику любой катастрофы по телевизору, понять, что мы просто муравьи, которых вместе с домами, суперсовременной техникой и дорогими автомобилями  уносит грязным потоком из разлившейся речки.

И единственное, что есть у нас, единственное, чем мы могли бы утешиться – это наш разум, который еще два тысячелетия назад пытался придумать нам лучший, закономерный рай – рай при жизни, если мы будем любить друг друга и жалеть друг друга, если мы будем любить и жалеть мир вокруг нас, если не будем мы жить „хлебом единым“.

 



ИГРЫ СО ВРЕМЕНЕМ
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

Отвернись к стене и промолви: „я сплю, я сплю“.

Одеяло серого цвета и сам ты стар.

Может за ночь под веком я столько снов накоплю,

что наутро море крикнет мне: „наверстал!“

 

Иосиф Бродский „Прилив“

 

 

Бывало у вас такое, когда чувствуешь, что поднялся над временем, что оно для тебя не существует, а просто, как река, течет само по себе, не унося в будущее?

Я научился этому фокусу, когда мне было лет двенадцать, впервые заметив, что этот учебный год закончился невероятно быстро, гораздо быстрее, чем предыдущий. Тогда я решил запомнить это ощущение и ровно через год сравнить: будет ли тот год еще быстрее, еще стремительнее. Так и получилось. А я, проследив себя на три года назад, вдруг, почувствовал себя находящимся над временем, существом, имеющим возможность наблюдать за ним. Открытие это было таким ошеломительным, что я на минуту забыл про свои продростковые проблемы.

И вот теперь, когда года проскакивают с такой невероятной скоростью, что уже не можешь внятно ответить себе, сколько тебе в этом году стукнет, я вдруг снова вспомнил ту свою игру со временем. Я вспомнил тот день и час: была весна, шел дождь, я болел и сидел дома с завязанным горлом. И я услышал свой далекий голос, почти уже затертый шуршанием секунд, минут, часов, дней и лет. Я его услышал и убедился, что хотя все изменилось, но я – все равно я. Внешне – не очень молодой, внутренне – усталый, но все же – это я. И время снова течет, как река, скрытая туманом, так что слышен только шум воды, да изредка звон крыльев пролетающих в тумане уток.

Время не властно над нами – над нашим внутренним миром – оно властно лишь над телами. И наверное в этом и есть самая страшная человеческая трагедия. Разум позволяет нам оценить эту разницу – между нашей сущностью и нашим телом лишь когда мы стареем. Внутри все осталось по-прежнему: и так же ждешь чуда, и так же надеешься, что все впереди, и так же уверен, что все в твоих руках… А потом смотришь на себя в зеркало и вот оно – чудес не бывает, зато существуют на самом деле несбыточные мечты - время ушло, когда ты еще мог их осуществить, да и чем, в самом деле, человек вообще распоряжается в этой жизни?

Вот, я тут наткнулся на какой-то психологический сайт, который предлагает всем вошедшим поучаствовать в опросе, а затем выкладывает некие результаты. И оказалось, что после 45 лет людей перестает занимать вопрос о смысле жизни. А последний всплеск интереса к этой проблеме - от 30 до 45 лет. Что же получается, что поиск смысла жизни напрямую связан с нашими физическими возможностями? Как только возможности убывают, смысл из жизни исчезает? И начинаются инфернальные поиски этого самого смысла. За пределами человеческого бытия. Одних они приводят в церковь, других – к каким-то суевериям, третьих – к саморазрушительной мысли, что раз смысла нет, то все дозволено. Тут я позволю себе перефразировать Достоевского, который в небезызвестном по школьной программе произведении устами Смердякова сказал: „Раз Бога нет, то и рая нет, а раз рая нет, то и ада нет, а если ада нет,  значит – все дозволено!“.

Безусловно, такое надсадное, скоропалительное желание отыскать смысл жизни, когда жизнь, как GPS-навигатор, вдруг показывает флажок в месте прибытия, - связано со страхом смерти. Смерть неприятная штука. Тогда, в подростковом возрасте, напала на меня какая-то непонятная болезнь, то ли аллергия, то ли еще что, только неделю у меня держалась температура 42 градуса. Видя, что дело плохо, отец посадил меня в машину и отвез в Институт педиатрии. Меня не хотели брать - 14 лет, рост метр семьдесят, у них и пижам-то такого размера не было. Но отец их уговорил. Меня положили в ординаторской, чтобы был все время на виду. Там уже стояла застеленная койка, на которой кто-то до меня лежал. Наверное, такой же тяжелый. Может, и умер на этой койке, с которой не убрали даже грязное белье, вся наволочка и часть простыни были залиты кровью. Мне было все равно. Мне сразу же вставили внутривенный катетер,  по жилам потекла удивительно прохладная влага – перед глазами поплыло еще больше и я подумал: „Ну вот и все.“ И закрыл с облегчением глаза.

В первую секунду беспамятства показалось, что я нахожусь где-то, где все, что было со мной за мою небольшую жизнь абсолютно не важно. Не важно, что мамы не было рядом – она как раз уехала на юг, где у бабушки расхворалась моя младшая сестра, не важно, что отец, когда меня увозили, сжал мне, как мужчине, руку, и я на минуту воспрял, не важно, что бабушка обещала испечь к моему возвращению беляши, не важно, что дед на каждый мой день рождения ловил сома, не важно, как меня звали и кто я был таков… Я помню, что я еще даже пытался оживить в себе хоть какую-то оценку воспоминаний, но не мог. Это не имело значения. А потом все погасло, как во сне.

Когда я очнулся, встал и на подгибающихся ногах вышел в коридор, пожилая дежурная медсестра сидела совсем рядом с дверью, за столом и что-то писала при зажженной лампе. Подняв голову, она выронила ручку – перед ней стоял призрак ростом метр семьдесят, в пижаме, штаны которой можно было считать шортами, а рубашку – гавайкой, если б она не была казенного серого цвета. „Живо-ой!“ – ахнула  медсестра, - А мы думали – помрешь.».

Дело в том, что я отсутствовал на земле целую неделю. Искусственный сон, в который меня отправили, чтобы разгрузить сердце, хоть и не был смертью, жизнью тоже назвать нельзя. И когда я думал об этом, больше всего меня пугал не отвратительный из-за своей физиологичности и моей беспомощности, уход, а та секунда полного безличья и бессмысленности, в которую я попал сразу по уходу. Чернота небытия ничто по сравнению с этим. И вероятно, это и есть ад. Хотя, для кого-то, может, и рай.

И вероятно, именно этого-то и боятся люди. Что касается меня, то после того „воскресения“, я смерти больше не боялся. Вернее, боялся, но не своей, а смерти близких. Смерти мамы, смерти отца – ее-то мне вскоре предстояло пережить. Пережить, на мгновение снова оказавшись в том аду, где ничто не важно и где ты не можешь ничего.

Однако, жизнь продолжалась и она была наполнена значением и смыслом. Причем значение и смысл приобрели действия и вещи, раньше мною просто не замечаемые. Например, шум воды в раковине на кухне, когда мама моет посуду. Сами эти чистые тарелки, стоящие в сушке, с каждой из них медленно сползали блестящие капли воды… В них появилось что-то истинное, как-будто я вдруг увидел душу вещей. Я начал сибаритствовать… Наслаждаться жизнью. Запахом свежезаваренного чая, горячим душем и мягким полотенцем. Мне стало нравиться, как щелкают застежки на портфельчике моей младшей сестренки. И я всегда ждал, когда она откроет его, придя из школы, достанет пару учебников, восхитительно пахнущих библиотекой, гремящий деревянный пенал, затем вновь защелкнет замки на портфеле и с хрустом будет переворачивать страницы тетради, исписанной крупным почерком отличницы…

Я говорю об этом так долго и так подробно потому, что сидя снова на берегу туманной реки времени, я понял, что возраст – простая отметка на какой-то божественной шкале, которая показывает, насколько ты возрос по сравнению с предыдущим твоим посещением этих туманных берегов.

Как говорил святой Августин, человек вмещает Бога (capax Dei). То есть, его возможности почти беспредельны. И мы можем вместить в своей душе величественную картину мира, состоящего из предметов и людей, и мы можем вместить в душе мысль о собственной смерти не как о конце света. Мир с нашей смертью не закончится – он будет также величественен и огромен. И как только мы это сможем осознать – страх уйдет.

Ведь как много мы говорим о Боге, но как мало мы пытаемся узнать о нем и о том, о чем догадались люди мудрее нас, стоящие ближе к Нему. Все знают фразу: „суета сует“, но мало кто знает, что книгу Екклесиаста написал царь Соломон, мудрейший и успешнейший человек далекого прошлого. И вот к чему он пришел, когда его возраст стал требовать поиска смысла: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать…» (Еккл. 3:1-7).

Обнаружить себя в своем возрасте – это оценить, какое количество возможностей открыл перед тобой этот возраст – духовных возможностей, возможностей разума. И если все это время вы развивались, а не деградировали, то возможности ваши велики. Наименьшая из этих возможностей - отсеивать ненужное и мелкое, а самое большое достижение – любовь. Да-да, та самая, „возлюби ближнего“… Если кто-то может похвастаться, что достиг этой стадии, можно с уверенностью сказать, что он „вместил Бога“.  

Я вот еще не могу. Всему свое время…



И Бог шагнул в пустоту...
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

 

Когда так много позади

всего, в особенности - горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря.

Оно обширнее. Оно

и глубже. Это превосходство -

не слишком радостное. Но

уж если чувствовать сиротство,

то лучше в тех местах, чей вид

волнует, нежели язвит.

 

Иосиф Бродский „С видом на море“

 

 

Одиночество – романтическая тема. Однако, об одиночестве не говорят просто так. Это очень интимная тема и главное – ее трудно выразить. Всегда есть опасность, что начнешь говорить, а тебя перебьют и будут рассказывать о своих проблемах. Поэтому на тему одиночества приятно пообщаться на каком-нибудь форуме, об этом пишут стихи и прозу. Некоторые авторы даже пользуются романтическим словом „одиночество“, чтобы привлечь внимание читателей. Я убежден, что роман Вишневского „Одиночество в сети“ обязан своим успехом на 99% названию. Да простят меня почитатели Вишневского, роман-то к одиночеству не имеет никакого отношения…

Одиночество - прекрасная вещь; но ведь необходимо, чтобы кто-то вам сказал, что одиночество - прекрасная вещь.“ Послушаемся Бальзака и попробуем доказать, что одиночество – прекрасная вещь.

Потому что одиночество на самом деле никакая не романтическая тема. У каждого свое понимание одиночества, так же, как и любви. Большинство сходится на мысли, что каждый человек одинок, потому что уникален. Однако, психологи считают одиночество конфликтом между личностью и социумом, болезненным состоянием, требующим помощи специалистов. Культурологи, да и сами деятели искусства, предпочитают считать одиночество (разумеется, не факт, а чувство) – источником вдохновения и самопознания. Историки относят одиночество к серьезным проблемам неиндивидуализированного общества, и в частности нашего, российского. Западные исследователи всерьез обеспокоены растущим чувством одиночества у жителей больших городов – они все больше и больше удаляются от природного мира и друг от друга. Маркес, когда написал свои „Сто лет одиночества“, говорил, что описывая семью Буэндия, в которой никто никого не любит, хотел показать, что семья ли, другое ли человеческое сообщество, где нет духовной любви, неизбежно обречено на одиночество и гибель.

Каждый из нас одинок в этом мире. Каждый заключен в медной башне и может общаться со своими собратьями лишь посредством знаков. Но знаки не одинаковые для всех, а потому их смысл темен и неверен. Мы отчаянно стремимся поделиться с другими сокровищами нашего сердца, но они не знают, как принять их, и потому мы одиноко бредем по жизни, бок о бок со своими спутниками, но не заодно с ними, не понимая их и не понятые ими,“ – считал Сомерсет Моэм. И на мой взгляд он абсолютно прав, единственное, что он упустил – причина, по которой наши спутники не знают, как принять „сокровища нашего сердца“. А причина, мне кажется, в том, что они сами хотели бы с нами поделиться, но мы им не внемлем.

Вспомните, когда вы себя чувствовали особенно одинокими? Может быть, когда произошло что-то неприятное и так необходимо было чье-то плечо, на которое можно было бы опереться, пожаловаться. И чтобы „плечо“ просто посочувствовало, просто выслушало. Но когда вы обращались к тем, кого считали друзьями и даже близкими людьми, оказывалось, что им тоже есть что сказать и этого гораздо больше, и на их взгляд, это гораздо важнее. 

И вот, в определенный момент вы понимаете, что у вас нет близких, что ни родители, ни дети, ни сестры, ни братья, ни друзья детства – никто не желает подставить „плечо“, когда вам плохо, но каждый ищет вашего плеча. Хорошо, если есть силы его подставить. Собственно, в этот момент и возникает здравая мысль: а нужен ли мне кто-нибудь? И вы остаетесь наедине с собой.

 „Одиночество — опасная вещь. Если оно не ведет тебя к Богу, оно ведет к дьяволу. Оно ведет тебя к самому себе.“ Американская писательница Джойс Кэрол Оутс, видимо, намеренно, не уточнила, есть ли разница между „собой“ и „дьяволом“. Большинство чувствуют себя неуютно наедине с самими собой. Дают знать проблемы, нечувствительные, когда ты отвлечен обществом. Дает о себе знать „тень“ – затертые и задавленные в глубине души желания и требования бессознательного. Внутренний голос начинает бубнить безостановочно, убеждая, что ты делаешь все неправильно, живешь неправильно, но это потому, что все вокруг еще более неправильные, уже почти негодяи, мерзавцы, и никто не хочет тебя слушать, и никому до тебя нет дела, и вообще, - все это пора прекратить… Человек слаб, а особенно он слаб в молодости, - и вполне может послушаться этого мерзкого внутреннего наставника…

Но одиночество может вести и к Богу. Посмотрите, как редко маленькие дети испытывают чувство одиночества. „Им принадлежит Царство Небесное.“ И это не слова. В их головах не раздается внутреннего монолога, сводящего нас с ума. Они непосредственно видят мир, естественно воспринимая его, как часть самого себя, а себя – как часть мира. И их „царство“ наполнено жизнью. Для них окружающий мир: деревья, трава, камни, облака, а также  все игрушки и вещи – живые. Мой сын до десяти лет прощался с нашим номером в каждой гостинице, где он прожил несколько дней. Один мой знакомый мальчик сидел три часа перед окошком стиральной машины, в котором вращалось его любимое одеяльце, он боялся, что одеялу в машине будет страшно одному. Мой племянник лет до тринадцати всюду возил с собой в рюкзаке пару плюшевых собачек – его друзей. И с тех пор, как он однажды оставил их дома, – он уже стеснялся их, – он стал чувствовать себя одиноким.

Конечно, для взрослых это не рецепт. И конечно, порой не хочется ни себя ощущать частью окружающего мира, ни его – частью себя самого. Проблема заключается в том, что мы считаем окружающим миром какой-то небольшой мирок вокруг себя: семью, место работы, город, где мы живем, в конце концов – страну. Но мир больше, подробнее. „Не знаю, решена ль// Загадка зги загробной,// Но жизнь, как тишина// Осенняя, - подробна.“ Пастернак, как всегда, лучше формулирует. Поэты, вообще, как можно заметить, относятся очень внимательно к подробностям жизни, поэтому для них одиночество, уединение – это возможность понаблюдать и видеть то, что за суетой праздного и пустого времяпрепровождения, которое почему-то зовется „общением“, мы не замечаем.

Но можем заметить, если выключим внутренний монолог и „станем как дети“. „Ты спросишь, кто велит,// Чтоб август был велик,// Кому ничто не мелко,// Кто погружен в отделку// Кленового листа// И с дней экклезиаста// Не покидал поста// За теской алебастра?“  

Да, „всего и надо, что вглядеться“. Причем, вглядется в то, что вокруг, а не в то, что внутри. Мы слишком мало времени в жизни тратим на то, чтобы познать мир вокруг нас, хотя бы немного. „Мелочи жизни“ мы считаем пустышками, на которые не стоит и внимание обращать. Мы насмешливо отмахиваемся от „паутинок, бликов солнца и опадающих листев“, считая, что сейчас не до этого. Сейчас главное, чтобы зарплату дали вовремя, бабы в соседнем отделе перестали бы сплетничать о тебе, курс евро не вырос бы и т.д., а потом в одночасье оказываемся одиноки в этом мире.   

И Бог шагнул в пустоту. И Он поглядел вокруг и сказал — Я одинок. Сотворю себе мир.“ Джеймс Уилдон Джонсон был первый в США университетский профессор – афроамериканец. Я думаю, что он не понаслышке знал, что такое одиночество. И знал, что единственный выход из этого – сотворить себе мир. А точнее набрать из уже существующего Божьего мира то, что дает тебе силы выжить, что позволяет тебе перестать чувствовать себя одиноким.



Можно ли изменить судьбу?
писатель, владимир, якименко
vyakimenko

Развалины есть праздник кислорода
и времени. Новейший Архимед
Прибавить мог бы к старому закону,
Что тело, помещенное в пространство,
Пространством вытесняется.
 
Иосиф Бродский „Открытка из города К.“
 
 

 

            Меня всегда занимала одна вечная проблема: может ли человек вырваться из ада, в который он попал сразу, как только пришел в этот мир, из ада обстоятельств, которые сложились еще до его рождения. В общем, так бывает в девяноста процентах случаев. И тогда говорят: не мы выбираем свою судьбу. Но если человек знает, что жизнь, которую он ведет, это и не жизнь вовсе, если он отдает себе отчет, что каждый день, подчиняясь сложившемуся порядку, он только губит себя, - если он понимает это, - насколько в его силах выскочить из наезженной колеи,  преодолеть инерцию устоявшихся представлений, изменить судьбу?

Вот вам одна реальная история на эту тему. О семье Турчаниновых - Саше, Марине и детях - мне рассказала старая знакомая Галя Микулина, которая всегда поражала меня своей способностью любить и жалеть все живое. Бездомных животных, страдающих и неприкаянных людей… Такой она человек. А Турчаниновы были когда-то ее соседями в Никулино.

Турчаниновы перебрались в деревню Никулино, под Вышний Волочек, с Севера, из Республики Коми. Коми издавна славится нефтью, газом, углем и своими исправительно-трудовыми лагерями. Обычная для русского Севера картина.

«У нас там другой дороги не было, и быть не могло – сказал мне Саша Турчанинов, - мы знали – подрастешь, пойдет выпивка, наркота и отправишься сразу сидеть… У нас там все так живут и всегда жили»…

Отец Саши Турчанинова, Сергей Нестерович, до пенсии служил охранником в тех лагерях, где его младший сын и одна из дочерей сидели за кражи. Еще одну дочь в девять лет изнасиловал и убил неизвестный маньяк.

Сергей Нестерович вырос в детдоме и поэтому выше всего в жизни ценит семью, домашнее тепло. Он почти сразу вслед за Сашей подался из Коми в Никулино. Теперь живет в семье сына, хоть и в трудах, но вольготно, пасет скотину в живописнейших местах.

 Что было всегда основой крестьянской жизни? Изба, да корова. У животных нет эгоизма. Загляните в коровьи глаза – в них смирение и доброта. Как бы ни было тяжело, корова выполняет свою миссию, кормит человечество. Сергей Нестерович стал в Никулино созерцателем. После всего, что пришлось пережить, окружающая природа его спасает.

У Турчаниновых теперь свой дом, согретый их заботой и любовью. Марина хлопочет на кухне, смотрит на помощников - детей, снующих рядом, и понимает, что они все сделали правильно. Ведь если вспомнить ее детство… Покойный отец пил, да так, что страшно было. Однажды пришли они с матерью домой, а в окнах нет стекол – отец пропил. Пришлось закрыть окна фанерой. В доме стало темно, как в пещере. В конце концов, мать не выдержала и сбежала, прихватив с собой маленькую Марину. Стала устраивать личную жизнь. «Пойди, дочка, погуляй» - все чаще говорила Марине, и выставляла дочку до ночи из дома. Особенно тяжело было в зимнее время. Холодно, неуютно. Улицы быстро пустели. Чтобы не плакать, не раскисать, Марина смотрела на окна. Выбирала такие - уютные, с тюлевыми занавесками. Смотрела и думала: «Когда-нибудь и у меня будет свой дом, семья».

Теперь ее мечта сбылась. Но это произошло не сразу. Выйдя замуж, Марина вслед за мужем тоже стала попивать. Думала: «Раз ему можно, то, значит, и мне… Чем я хуже?» Пошли дети. И повторили бы молодые Турчаниновы привычную для всех судьбу. Но тут, на их счастье, возникли миссионеры, которые предложили: «Хотите переменить жизнь? Завести собственное хозяйство, работать на земле?» Турчаниновы подумали и согласились. Решили: это единственный шанс вырваться и зажить, наконец, по-людски. Так они с двумя детьми на руках, Библией и стареньким чемоданом с пожитками оказались в центральной России, в деревне Никулино. Марина в то время была уже снова беременна третьим ребенком.

Я все пытался выяснить у Саши, как так получилось, что он в одночасье решился изменить жизнь? Он не мог внятно объяснить. Смотрел на меня чистыми глазами и твердил: «Меня Бог просветлил».

Сначала было очень тяжело. Им выделили половину дома, а на другой половине жили такие же, как они, переселенцы – несколько пожилых мужиков, большую часть жизни промотавших на зонах. Отпущенные миссионерами деньги надо было возвращать. Ели, в основном, перловку, почти голодали, новорожденную Вику вместо пеленок пришлось заматывать в старое тряпье… Марина стала просить мужа подать документы на переезд в Германию – у него по матери немецкая кровь. Часть родственников уже уехали, теперь не бедствуют, зовут к себе. Но Саша отказался... Он чувствовал себя здесь на своем месте.

Он оказался отличным хозяином, ловким, рукастым, упорным, освоил технику,   успевал еще подрабатывать на разных работах, крутился двадцать четыре часа в сутки, а когда к нему присоединился и отец, дело и вовсе пошло. Четвертую дочку, Юлю, Турчаниновы привезли уже в собственный дом, пусть и с прогнившим полом, и с развалившейся печкой, но в свой. Дом постепенно привели в порядок, завели скотину, кур, индеек, огород. Первую корову купили на деньги, которые привез от продажи дома Сергей Нестерович, вторую помогла купить Галя Микулина, а потом пошли телята, одни телочки. Все говорят – это чудо…

Старшие девочки подросли, начали помогать. Животные в деревне - часть семьи. Телята, птица, собаки, кошки зимуют  вместе с людьми в доме... Жизнь на природе с животными – как начало начал. Как возвращение к тем яслям в маленьком городе Вифлееме.

У детей проявились таланты – Даша прекрасно танцует, она музыкальна, пластична, получает призы на конкурсах, она – в отца, который по молодости был известным танцором в клубах. Даша - современный человек, для нее компьютер с интернетом – предмет первой необходимости; Яна – прирожденная художница, Вика вслед за старшей сестрой мечтает заниматься художественной гимнастикой.

 Но главное, в доме царят мир, дружба и покой. Здесь даже кошки с собаками дружат и никогда не ссорятся.

На помощь государства Турчаниновы не надеятся. Надеятся только на себя. Когда родился пятый ребенок, Матвей, за двадцать четыре дня до вступления в силу закона о материнском капитале, Марина написала письмо президенту, но только лишние неприятности себе нажила. От местных властей, которым, как водится, письмо спустили сверху, Марина услышала: «Если не можете содержать, нечего рожать. Зачем плодить нищету? Или сдавайте в детдом». И еще была реплика: «У них там с электричеством перебои, вот они и строгают, не могут успокоиться».

Турчаниновы расстроились, конечно, но не сильно. Им не привыкать. Сейчас Матвей уже подрос, теперь гоняет на велике по деревенским улицам, словно заправский гонщик. А газовая плита, - единственный подарок от властей, едва не взорвалась,  когда ее первый раз подключили. После такого случая ее просто накрыли чистой салфеткой за ненадобностью. Так и стояла на кухне без всякой пользы несколько лет. Теперь, после долгих мытарств, с помощью Галиного мужа плиту, наконец, починили. Плита действует – слава труду!

Старшие девочки каждый день ходят пешком в школу семь километров туда, семь - обратно. И в дождь, и в снег. В начальных классах одна учительница два класса ведет одновременно, а в старших учитель химии преподает еще и математику, а физика, говорят, тут отродясь не видели. Но власти в отчетах бодро пишут – школа полностью укомплектована педагогическими кадрами.

Я был в Никулино. И все видел сам. Но особенно, когда смотрел вслед хрупким девочкам, уходящим по полевой дороге, у меня щемило сердце и резало в глазах. Потому что у них появилась новая дорога. Потому что их родители смогли изменить судьбу и теперь для них все возможно.



?

Log in

No account? Create an account